Да, на полу оно безопаснее. Он ведь, дядя Витя, когда вот так начинает по кровати метаться — он же себя не контролирует. Зашибить своим сорок пятым размером может запросто.

И чем это тётя Лена, на ночь глядя, его обидела? Наверное, что–то серьёзное. Потому что если бы всё было хорошо, то он бы ей на ночь просто почесал бы шейку, погладил бы спинку — и всё.

Интересно, есть ли у людей блохи? Ведь, если ничего не чесать, то одним удовольствием в жизни получается меньше.

Если блох у людей нет, то обязательно должен быть кто–то, кто их заменяет…

Тётя Лена то ли постонала, то ли даже поплакала, но, видимо признала свои ошибки. Потому что дядя Витя сердиться перестал, успокоился, перевернулся на спину и улёгся опять с ней рядом. Так, как когда мне шейку чесал. Ну, всё. Теперь, пожалуй, можно опять запрыгнуть на кровать. До утра должно быть спокойно. Если, конечно, тётя Лена дядю Витю опять как–нибудь не обидит.

Я выбрал в мягком одеяле место поудобнее, на всякий случай всё–таки поближе к краю, свернулся клубочком, спрятал нос в кончик хвоста и стал дремать. Если мы, кошки, прячем нос в кончик хвоста, то жди холодов. Примета такая. А чего их ждать? На дворе уже целую неделю морозище с ветром.

Ну, вот… Так и знал… Ну, так не вовремя…

В туалет захотелось…

Это сейчас–то? В ночь? В мороз? Может, показалось? Попробую всё–таки уснуть, может, пройдёт…

Нет… Положение становится всё более сложным.

Придётся будить хозяев…

Вначале походил по периметру кровати. Не слышат. Спят. Сел на угол и тихонько муркнул. Опять не слышат. Или слышат, но говорят себе, что, наверное, показалось, потому что спать хочется. Придётся муркнуть погромче. И — попротяжнее.

Ага… Зашевелились.

Дядя Витя приподнялся, сел. Ну, вот, так–то оно лучше. Дело–то серьёзное. Тут и до греха недалеко.

Спрыгнул я на пол и — рысью — к дверям. Время, оно, может, и терпит, а я уже не могу. Хлопнула одна дверь, другая — и я на улице. У–у–у-у! Холодина–то какая! Бегу по тропинке к ближайшему сугробу. Плотный снег обжигает лапки. Когда бежишь, то наступаешь на короткое время, и тогда подушечки не так мёрзнут. Но стоит только остановиться… А ведь остановиться придётся… Вот он, сугроб. Скорее…

Всё. Побежали домой. Тут уже, налегке, можно вообще вприпрыжку. Пулей взлетаю на крыльцо. Всё, открывайте скорее дверь, холодно, блин.

Но открывать никто не торопится. Забыли, видать. Спят.

— Мяу!!! — тишина. Вот ведь сурки. Уже было так один раз. Просидел до утра. Уши подморозил. Кончики обвисли. Теперь вид, как у кутёнка. Я как–то в зеркало на себя глянул, так ахнул. Да, ничего уж тут не поделаешь. Это уже на всю жизнь.

Неужели опять стучать тут зубами, пока они проснутся?

О! А это ещё что? Шёрстка моя куда–то исчезает. Короче становится, короче и — голая кожа. Совершенно лысое место, как у людей. То–то я смотрю — мне всё холоднее и холоднее делается! Ой, я уже весь без шерсти. И лапки превратились в ноги и руки, как у дяди Вити. Только у него шерсть хоть кое–какая на теле растёт, а у меня совсем ничего. Наверное, потому, что я ещё молодой.

Это что же теперь получается, я человеком стал? Приятно, конечно, но время совсем неподходящее. Жить ведь в таком виде на морозе совсем невозможно. Босые ноги на холодном бетонном крыльце. Ветер с морозом. Уши, теперь уже человеческие, начинает жечь. Голое тело остывает с каждым мгновением, меня уже колотит.

Ну, что же они там?! Я же тут погибну! Стучу кулаками в дверь. Дом молчит. Тёмные окна, вокруг степь, снежные сугробы. Остываю я, замерзаю, что же мне делать?!.. Кричу. Слышу впервые человеческий свой крик.