Он отошел от стойки и пошел к себе в кабинет.

— Оставайся столько, сколько хочешь. Ты знаешь, что где лежит.

И он ушел, закрыв за собой дверь кабинета.

Звенящая тишина на кухне подчеркивала его отсутствие. Чили хорошо пахло, но я знал, что оно еще не готово. Папа всегда ел в семь часов, а еще не было шести. Я услышал, как из кабинета доносятся слабые звуки музыки, и узнал «House of the Rising Sun» Animals. Золотой свет солнца струился сквозь окно, выходящее на запад. Чирикала птичка.

Что-то сжалось у меня в животе, и я почувствовал беспричинную боль.

А потом я услышал, как в кабинете что-то упало, и понял.

От кухни до двери в кабинет восемнадцать шагов. Поворот запястья, туман в глазах, дверь медленно, бесшумно раскрывается...

Он лежал на полу на боку, свернувшись в клубок. Его правая рука была прижата к левой стороне груди, глаза были широко раскрыты, спокойные, только немного напуганы. Он не дышал, только старался дышать или, может быть, боролся с инстинктом, который заставлял его дышать.

Я упал ярдом с ним на колени, трясущимися руками доставая телефон из кармана.

— Папа... нет. Пожалуйста, нет.

Я разблокировал телефон, нажал на кнопку, чтобы сделать звонок и стал набирать 911 , когда почувствовал, как его твердая рука легла на мою.

— Нет... Кейд. Слишком... поздно.

— Нет, неправда, папа. Они приедут, и с тобой все будет в порядке. Просто борись, ладно? Пожалуйста. Держись. Не надо... о, Боже, Боже...

Я услышал, как рыдаю.

— Не бросай меня, папа. Ты тоже.

Он спокойно, мягко посмотрел на меня.

— Я умер вместе... с Джен. Я просто... догоняю ее.

Он замолк, вздрогнул, поморщился, и свет в его глазах поблек.

— Нет, папа. Нет. Прости. Я не знал, что говорил, когда сказал, что хочу уйти. Я люблю тебя.

— Не жалей. Не надо. Живи. Люби.

Он сжал мою руку лихорадочно сильно, так что хрустнули кости, но я не убрал руку. Я сжал папину руку в ответ и заплакал, как ребенок.

— Люблю тебя, Кейд. Всегда.

И потом свет потускнел, поблек и пропал. Его сильная рука ослабила хватку, разжалась. Я не мог дышать.

— Папа? — я потряс его.

— Нет! — закричал я. — Нет!

И после этого ничего не было. Только его рука холодела, а я вопил хриплым голосом.

* * *

Я проснулся в своей детской кровати, мой нос учуял запах сигаретного дыма.

Дед.

Я сел в кровати. Дед сидел за моим столом, листал один из моих старых блокнотов. Будь это кто-нибудь другой, и я бы немного разозлился, но это был дед, и я ничего не мог с этим поделать. Окно было открыто, и пока дедушка листал страницы, затягивался сигаретой, выдыхал дым в окно, время от времени стряхивая пепел в пустую пивную банку. Он листал страницу за страницей, потом останавливался, чтобы рассмотреть набросок, снова листал и затягивался, выдыхал дым, стряхивал пепел, листал и листал.

— Не помню, из какого это фильма, но есть одна фраза, — сказал он хриплым, осипшим голосом. — Ни один родитель не должен хоронить своего ребенка. Вот эта фраза.

— Это из «Властелина колец». «Две башни». Это говорит Теоден, король Рохана.

За год до летнего лагеря в Интерлокене я прошел через стадию, когда месяцы напролет смотрел эти фильмы один за другим, без конца. Я мог бы пересказать эти три фильма с начала или с конца.

— А, ну да. Точно. Пару лет назад ты их привез с собой на ранчо.

— Как ты попал сюда? В смысле, когда?

— У твоего деда было предчувствие. Я сел на самолет, который был после твоего. Нашел тебя тут, с ним. Думаю. Ты был там довольно долго. Не знаю, как долго, но он... его не стало уже довольно давно.

Дед закрыл блокнот и присел на кровати у моих ног.