— Это много, — снисходительно кивнул Никита. — Ладно, только знаешь, как лучше…

Он опять переглянулся со своим товарищем.

— У нас тут на «после обеда» кое — что намечается. Лучше ты к вечеру приходи. Часиков в восемь, а еще лучше к половине девятого. И не сюда, а знаешь куда… На карьер за фермой. Ну знаешь, где ферма? Там нутрий разводят. Ну вот, а за фермой, дальше, карьер.

— А — а—а, знаю, — закивал головой Митя. — За кладбищем.

Он действительно вспомнил это место, на котором бывал лишь пару раз и то проездом во время велосипедных прогулок прошлых лет. Он там даже никогда не останавливался.

— За старым кладбищем, — уточнил Никита. — Там больше уже не хоронят.

— А где? Карьер — то большой.

— Там есть коробка от трансформатора. Ящик такой железный с черепом и костями. Увидишь, прямо возле дороги. Туда приходи, мы тебя сами найдем, — пообещал Никита.

На том они тогда и расстались, только в тряпочке да в пакете Митя унес с собой карбюратор.

В Петровиче он не ошибся. Петрович, как обычно, выручил и помог. Хотя и спрашивал, где Митя выкопал это барахло, да советовал сдать его в музей. Митя только краснел, пыхтел упрямо молчал. Однако Петрович увлекся и тоже засопел над узлом мотореликвии у верстака. Посопел — посопел и вдруг, ни слова не говоря, ушел куда — то за угол дома. Вернулся минут через пять. «На, — сказал, — сам ставь прокладку, барахольщик». Он протягивал зажатую в двух пальцах толстую картонку, фигурно вырезанную ножницами. «Поставишь, и заработает, — уверил Петрович. — Классический дефект. Старая превратилась в труху, вот и не фурычит».

Потом Митя маялся. Но не как всегда, от безделья, а много сильнее — от бездельного ожидания. Часа четыре маялся, если не больше. И за обедом, и после обеда, и до самого того момента, как стрелки старых бабушкиных настенных часов в столовой не расположились под углом в 120 градусов, ограничивая сектор последней трети циферблата. Ровно в восемь часов вечера Митя вышел из дома.

Жара спала, но дневного света на улице почти не убавилось, разве только едва заметно почернели ветви у кустов смородины и крыжовника, словно их кто — то подретушировал. И все же до сумерек было не так уж далеко, а вот до настоящей темноты — часа два с половиной, не меньше. «Успею вернуться», — подумал Митя, перекидывая с разбегу ногу через седло своего велосипеда уже за калиткой.

Главную примету конца пути, ящик от трансформатора, он тоже разыскал без проблем. Затормозил и соскочил с велосипеда, еще не полностью остановившись. Огляделся. Никого. И тихо, странно тихо. Только какая — то птица кричит, нудно так и надсадно, в ветвях высоких деревьев, корнями вцепившихся в могильную землю старого кладбища.

Перед кладбищем огромная яма с неровными очертаниями краев — забытый карьер. Чего тут выбирали? Похоже, песок. Кроме песка, и нет ничего. Вот только свалка уже намечается.

Митя прислонил велосипед к ящику трансформатора. Отошел на два шага в сторону и опять остановился, руки в боки и озираясь. Не видать никого. Покричать, что ли? Или, может быть, он рано приехал? Или его попросту накололи? Повернувшись спиной к карьеру, он окинул взглядом просторы.

Полевая дорога, сбегающая с косогора из — под его ног, режет пополам зеленое поле до самой речки. Воды не видать, лишь заросли ивняка, извиваясь, повторяют рисунок узкого русла. На другом берегу перед лесом — дачные дома и участки Дубков.