Все молчали. Этот курс был всегда невыносимым, им я всего лишь зачитывал лекцию, не взирая на полное отсутствие дисциплины на занятии. Но стоило только вступить пока что в словестное противоборство и все, сдулись. А палочное наказание… Как префект я имею право назначать «палочное научение», как преподаватель, нет. Если ректор захочет отменить наказание, то, пожалуйста, пусть снимают с должности префекта. По деньгам, префект — это плюс пятьдесят рублей в год. Куракин будет платить четыре сотни, да еще с полным пансионом.

— Занятие закончено. Все свободны, а тебя Пылаев… — не мог я превозмочь себя и почти процитировал «мгновения». — Я попрошу остаться.

— Господин префект, я имею намерение замириться. Осознал, что был неправ, — сказал Пылаев.

Мой кулак вписался в место, где у Серафима была печень. Рослый, даже слишком, а еще и тучный, он осел со скривленным лицом.

— Ты все понял? — прошипел я.

— Да, — болезненным тоном ответил Серафим.

— Уходи! — потребовал я.

Ну что? Получилось избавиться от одной из фобий? Сперанский начинал учиться с этим Пылаевым, от того, вероятно, сын торгаша и был столь дерзок, что знал префекта, как замкнутого, где-то забитого, а, на самом деле, отрешенного от веселого коллектива, человека. Михаил Михайлович никогда не давал отпора, а в семинарии были и пьянки и драки, даже карточные игры. И вот во всем этом Сперанский не участвовал, он читал, учился. А как к таким ботаном относились в будущем? Так же, как и в прошлом [по свидетельствам современников в Главной семинарии того времени были и пьянки и карты и все атрибуты теневой стороны студенческой жизни, ну а Сперанский чурался подобного общества].

Один раз позволишь себя унизить и после очень сложно вернуть уважение. Сперанский позволил, а после считал, что находится выше всех этих дрязг. Подобное он стал бы проявлять и своем будущем. Я так не смогу.

Через два часа, когда я давал урок математики, вновь высвобождая часть сознания семинариста, прибыл сам митрополит Гавриил. Хотя, что ему прибывать, если «офис» митрополита располагался буквально в десяти минутах ходьбы. Ладно, по снегу — двенадцать минут.

— Скажи, Михайло, ты от чего сменился так? Это потому, что князь пригласил тебя в секретари? По чину ли ведешь себя? — засыпал вопросами Гавриил.

Пришлось частью пересказать суть конфликта с Серафимом Пылаевым, акцентируя внимание на оскорблениях. Естественно, умолчал про «урок» в печень. Камер слежения нет, свидетелей не было. Мое слово, против слова набившего оскомину Пылаева?

— Владыко, вы имели разговор с князем Алексеем Борисовичем Куракиным? — спросил я, после того, как митрополит пропесочил за то, что вообще допустил перепалку на занятиях.

— Говорил, — сказал митрополит, нескромно рассматривая меня.

Хотя чего ему скромничать? Он — величина. И то, что вообще со мной разговаривает, должно наводить шок и трепет. А я веду себя спокойно, без раболепия. А вот не могу иначе, не получается. Так и прет наружу чувство собственного достоинства. Как там у классиков? Служить бы рад, прислуживаться тошно? [Грибоедов А. С. «Горе от ума»].

Сидим. Молчим. Чего сидим? Чего молчим? Ну ведь напрашивается вопрос о чем договорились владыко и князь, это понятно. Так чего бы и не рассказать.

— Смирение, Михайло — это была и должна остаться, главная твоя добродетель… — начал нравоучение Гавриил.

Вот чего они все так хотят меня заполучить? И митрополит намекает, что Куракин — это лишь проходной вариант, своего рода, практика. А мое предназначение — быть монахом. И в этом большое будущее. Гляди, так и епископом стать могу. И все эти разговоры, как мягкое масло стелились на разум Сперанского.