Говорить о причинах подобного стремительного перемещения было не принято. Но многие оказались осведомленными о проблемах князя. Алексей Борисович метался между двумя огнями. Платон Зубов охамел и оборзел в конец, это он сейчас даже не правит, а куражится с государством. Примыкать к партии фаворита Куракин категорически не желает, тем более когда его лишили всех должностей. Думается мне, что в эту партию его особо никто и не приглашает, но легче же полагать, что это решение его собственное.

С иной же стороны — Павел Петрович, пока еще официальный наследник, такой, судьба которого крайне не определена, но, скорее всего, незавидна. Как сказали бы в будущем: его считали «хромой уткой». Мало того, что ходили слухи о переходе трона к Александру, так еще и поведение фаворита, Платона Зубова, многие считали доказательством наличия плана по лишению Павла прав на престол.

Ну кто же будет так наглеть, ссориться с людьми, собирать вокруг себя только лишь лизоблюдов, если нет уверенности в завтрашнем дне? Ну не настолько же тупой Зубов, чтобы вести себя подобным образом, при этом рисковать головой? Всем известно, что Павел ненавидит Платона.

Да и «сынок» Платоша может нашептать на старческое ухо Екатерины все, что угодно. Наверняка он задумался о своем будущем и смог в чем-то убедить государыню. И это «в чем-то» не может предполагать восхождение Павла Петровича.

Куракин, было дело, рванул к Павлу, но тот проигнорировал своего старого друга, как, впрочем, и всех остальных. Новый приступ меланхолии и самобичевания у наследника накрыл его. Теперь только грусть и упражнения на плацу помогут. Дня два такого настроения наследника, и можно вновь пробовать набиться к нему на аудиенцию.

Ну и куда деваться князю? Нельзя долго отмалчиваться, не определяя свою позицию. Вот прибудет кто иной от Платона Зубова, да спросил напрямую и нагло, как это чаще всего и бывает у хамоватого фаворита, и нельзя отказать, чтобы элементарно не попасть в жесткую опалу с лишением, может даже и поместий. Нельзя выбирать сторону, не правильно это. В любом случае — предательство и осуждение от всех сторон.

Потому и бежит Алексей Борисович. Можно отсидеться в усадьбе под любым предлогом, да выждать стабилизации обстановки. А еще, у Куракина долги. И чем более становится очевидной более жесткая опала, тем чаще имеют наглость напоминать о себе кредиторы.

Вот кого нужно в журналисты — прислугу. Казалось, что все слуги непробиваемые, словно обесчеловеченные, безэмоциональные, но нет, они люди, при том весьма разговорчивые. Нужно только слушать и быть чуточку рядом с прислугой. Но это не трудно, так как люди Куракина говорили на всех стоянках и в полный голос. Сам князь всегда держался в стороне, а я как-то посередке, но больше, все-таки недалеко от Алексея Борисовича. Я же для него единственные «свободные уши», а дорога сложная, с частыми остановками. Тут без разговора вообще можно со скуки чего дурного надумать.

— Ты же, Мишель, читал о деле Жана-Батиста Каррье? — спросил Куракин, которому становилось все более скучно.

— Да, месье, конечно, — отвечал я на французском языке, на котором и был задан вопрос.

— Это же ужасно! Сколько уже крови пролилось! — деланно возмущался князь.

Это не был разговор, Куракин, можно сказать, имитировал светскую пустую беседу. Все же он человек двора, не хватает и общения, и сплетен, промывания косточек всем и каждому. И во всей его свите, что отправляется в Белокураково на Слобожанщину, я оказался единственным «в теме».

Разбавить скуку Алексея Борисовича могла бы его супруга, Наталья Ивановна, но эта шальная женщина решила остаться то ли в Берлине, то ли в Вене еще на недельку-другую, а то и на полгода.