|
Ощупав лицо, я не нашел явных уродств. Нос, глаза, уши — все на месте. Может, только показались глаза чуть раскосыми, но точно не узкими. Осмелюсь предположить, что, в целом, я нормальный мужчина. По физической форме сложнее. Ранее Михаил Михайлович не озадачивался физическими упражнениями и, как всплыло в памяти, чаще всего имел бледный нездоровый вид. Но это мы подправим. Насколько присутствует во мне теперь стремление к работе, настолько я привнес и желание развиваться физически, не забывая навыков из прошлой жизни. А еще этот Серафим! Как же он раздражает! Сколько же стоит сил не поддаться порыву придушить его? Но, с подобными типами мы справимся.
Теперь вопрос другой. Зная, как пойдет история дальше, могу ли я участвовать в ее изменении? Не окажется ли, что я, Сперанский, в волю неких обстоятельств окажусь не способен возвыситься, как это было в известном мне будущем? Задача. Но я же здесь для чего-то? Явно не для того, чтобы поставить шалаш в сибирской тайге и налаживать контакты с волками. Значит, кто-то, или что-то, от меня ждет действий. В такой связи появляется новый ряд вопросов. Из вороха интересующего я выделил один вопрос, который негромко, но озвучил вслух. — Почему Сперанский? Может быть, что я сейчас и есть Сперанский, кроется мое предназначение? Неужели продвинуть конституцию? Что там я в иной реальности надумал? Государственную думу, выборности? Но проблема заключается в том, что та моя часть, которая от Надеждина, она не слишком-то либеральна. Нет, я за выборность против самодурства правителей. А, может, консерватор в будущем — это не что иное, как либерал в прошлом? Между тем, заниматься только лишь законами и делопроизводством, пусть это и очень важная работа, я не могу и не хочу. Сидеть в теплом помещении с бокалом вина и гольштейнскими устрицами, когда русские будут умирать на полях сражений? Не смогу. Уже сейчас просыпается желание бить врага. Я солдат своего Отечества, хочу им и оставаться. Вот только и военная карьера претит. Создать бы свою военную компанию! Жить на оклад — тоже не в моих силах и желаниях. Сейчас я получаю двести семьдесят шесть рублей в год. При этом, у меня ставка математики преподавателя в Александро-Невской семинарии, там же пол ставки русской словесности, почти ставка философии, а еще во всем помогаю ректору этого же заведения, занимаю должность префекта. Получается, я везу, а на мне едут. Удобненько устроились! А, если я изменюсь и потребую изменений условий труда, уважительного к себе отношения, чтобы не нагружали чуть ли не всей работой семинарии только лишь по той причине, что я могу ее выполнить? Но здесь есть очень серьезная опасность, которую уже сейчас, на третьем часу своего попаданчества, я начинаю понимать. А не было ли причиной быстрого взлета Сперанского именно эта его характерная черта — быть молчаливым, не конфликтным, необычайно скрупулёзным исполнителем? — Эй, там, а можно мне в кого-то другого? В царя, например? — воззвал я к Силам, но мне не ответили, лишь складывалось ощущение, что из пустоты кто-то показал неприличный жест с оттопыренным средним пальцем. Что ж, играем с теми картами, что выпали при раздаче. А, между тем, за дверьми уже началось какое-то шевеление.
*…………….*………….*
Петербург 9 января 1795 года
— Vous avez termine ma mission? — в комнату вошел заспанный, в цветастом домашнем халате, князь Алексей Борисович Куракин [фр. вы выполнили мое задание? Далее диалоги на французском языке будут писаться по-русски]. — Да, мсье, — отвечал я на языке Вольтера. — Признаться, меня это удивило. Я не ограничивал время лишь ночью. Впрочем… Подобное рвение мне нравится, если только письма справно написаны, — сказал Куракин и стал читать мои произведения эпистолярного жанра. |
