— Коли все так, как тебя, Миша, отрекомендовал Владыко Гавриил, то мне нужен такой человек… МОЙ человек, — Куракин пристально посмотрел на меня.

Не тот это взгляд, от которого стоит содрогаться. Конъектурный он человек, этот князь, не сказать, чтобы с сильным характером. И это понимание пришло, после быстрого сопряжения мнения бывшего хозяина тела и оценки меня, Михаила Андреевича Надеждина. Такими людьми можно пробовать манипулировать, хотя это и опасно. Если, вдруг, подобный типчик поймет, что озвучивает не свои мысли, или поступает не сообразно обыденному, то горе манипулятору.

— Прошу простить мою дерзость, ваша светлость, но что вы имели в виду под эпитетом «мой человек»? — спросил я, не без участия слепка сознания другого человека.

Вот только вопрос дался мне сложно, были силы внутри меня, которые протестовали от подобного тона, как и вообще поднятия вопроса о личной свободе. Но лучше я окажусь вдалеке от царственных особ, чем стану, по сути, чиновником в крепости.

— Не во всем был прав Владыко, — после некоторой паузы сказал князь. — Ты, Миша, еще ничего для меня полезного не сделал, чтобы являть строптивость. Да — мне нужен МОЙ человек.

— Прошу простить меня, ваша светлость, — я даже не заметил, не успел среагировать, как стоял покорнейше склонившись в глубоком поклоне.

Это как? Я не хозяин тела? А мои мысли могут быть быстро скорректированы? Но, наверное, правильно было повиниться. Я, Сперанский, хотел сотрудничества с князем. Не для того, чтобы прорваться в российскую элиту, об этом я ранее и не думал, и не предполагал, что такое вообще возможно. Мое второе сознание, которые было грубо потеснено сознанием Надеждина, требовало чуть большего кругозора, вырваться из замкнутости кельи в семинарии.

А еще… митрополит Гавриил. Это он окрутил меня и решает какие-то собственные задачи с Куракиным. Владыко манипулирует мной, как хочет. Накидывает должностей, а достойно не оплачивает мой каторжный труд, работающего на разрыв. Я же преподаю три предмета, фактически исполняю обязанности руководителя Александро-Невской семинарии, участвую в коррекции некоторых текстов от Гавриила. Пользуется он мной, сыном сельского священника. А что взять от поповича? Он должен быть благодарным, что сам митрополит одаривает своим вниманием. Оплата труда? Нет, не слышали.

Но это я так понял, а вот для Сперанского подобное стечение обстоятельств было более чем привычным, приемлемым и не встречало противление жизненной позиции.

— Через месяц мы уезжаем. Поговорю с Гавриилом, чтобы дал отпуск тебе, Михаил. Если покажешься полезным и мои недоросли станут покорно учиться словесности и математике, поговорим о будущем. К середине лета я имею планы вернуться в столицу, но надеюсь, что сие случится ранее, — Алексей Борисович пристально посмотрел на меня. — И почему я тебе рассказываю о своих планах?

— Покорнейше благодарю, — отвечал я, заполняя начавшуюся паузу.

— Так-то лучше, — сказал Куракин, сделал шаг ко мне, согнувшемуся в поклоне, и потеребил волосы.

Сука! Пришло в голову воспоминание, как сложно и муторно я наводил марафет. Как выстраивал модный нынче хохолок — мини-ирокез на голове. Противным гусиным жиром подымал волосы. И все это…

— Одеть тебя нужно, — придирчиво-оценивающий взгляд князя признал мой «лук» не годным. — Поспи пока, умаялся, небось, а к вечеру прибудет мой портной, сам подберу тебе платье. Поживешь у меня, на то есть договорённость с митрополитом [есть упоминания, что князь Куракин самолично выбирал наряды Сперанскому, впрочем, с поступлением Михаила Михайловича на государственную службу, Сперанский стал одеваться сам и слыл очень аккуратным].

Вот, ей богу, крепостной и есть. Князь Куракин делит холопа с митрополитом Гавриилом.