|
Тем временем Гур, прикрывая отступление старика Вабра, позволял себе высказывать вслух замечания. – Ну и дрянь же это простонародье! Довольно было поселить у себя одного мастерового, чтобы напустить заразу на весь дом!.. Октав захлопнул окошко, но как раз в тот момент, когда он собирался вернуться к Мари, столкнулся с каким то человеком, который, крадучись, быстро быстро пробирался по коридору. – Как! Опять вы? – проговорил Октав, узнав Трюбло. Тот, на миг придя в замешательство, пытался объяснить, как он сюда попал. – Да, это я… Я обедал у Жоссеранов и сейчас иду… Октав возмутился: – Понятно! Вы живете с этой грязной мочалкой Аделью! А ведь вы поклялись, что ничего подобного! К Трюбло сразу вернулся его апломб, и он с восхищенным видом проговорил: – Уверяю вас, милый мой, что в этом даже есть шик!.. У нее такая кожа, что вам и во сне не снилось! Затем он принялся ругать столяра, из за чьих грязных делишек с какой то женщиной его, Трюбло, чуть не застали на черной лестнице. Ему пришлось поэтому выбираться через парадную. – Не забудьте, – поспешно убегая, бросил он Октаву, – что в следующий четверг я поведу вас знакомить с любовницей Дюверье. Мы там будем обедать. Дом снова обрел свою благоговейную сосредоточенность, погрузился в торжественное безмолвие, растекавшееся, казалось, из его высоконравственных семейных альковов. Октав застал Мари в спальне. Стоя у супружеской постели, она оправляла на ней подушки. А наверху, в комнате Адели, Трюбло, увидев, что единственный стул занят тазом и парой стоптанных башмаков, как был, во фраке и белом галстуке, уселся на край узкой койки и стал терпеливо ожидать. Услышав шаги Жюлй, он затаил дахание, ибо всей душой ненавидел женские сцены. Наконец появилась Адель. Она была чем то недовольна и сразу накинулась на него. – Знаешь, ты тоже хорош!.. Мог бы не задаваться передо мной, когда я прислуживаю за столом!.. – С чего ты взяла, что я задаюсь перед тобой? – А то разве нет! Ты даже не смотришь на меня, когда просишь передать тебе хлеб, и никогда не скажешь «пожалуйста»… А сегодня вечером, когда я подавала на стол телятину, ты притворился, будто и не знаком со мной… Знаешь, мне это в конце концов надоело! Все в доме донимают меня разными глупостями, и если ты будешь заодно с ними, то у меня просто терпение лопнет… Она яростно стала сбрасывать с себя одежду. Затем, повалившись на заскрипевший под ней ветхий матрас, повернулась лицом к стене. Трюбло вынужден был просить у нее прошения. А в комнатке рядом мастеровой, все еще под хмельком, рассуждал сам с собой так громко, что его было слышно по всему коридору. – Гм… гм… Право смешно, что тебе не дают спать с твоей собственной женой… Ах ты, старый хрен! Не позволяешь, чтобы к тебе в дом водили женщин! А ну ка пройдись теперь по своим квартирам да сунь ка нос под одеяла и сам увидишь, чем там занимаются!.. VII Чтобы заставить дядюшку Башелара дать Берте приданое, Жоссераны уже целые две недели почти каждый вечер приглашали его к себе, несмотря на то, что он безобразно вел себя за столом. Когда старику сообщили, что Берта выходит замуж, он только легонько потрепал племянницу по щечке, говоря: – Вот как! Ты выходишь замуж? Ну что ж, очень мило, моя деточка! Он оставался глух ко всем намекам и, как только при нем заходила речь о деньгах, умышленно изображал из себя придурковатого, выжившего из ума пьяницу и кутилу. У г жи Жоссеран явилась мысль как нибудь вечером пригласить одновременно с ним и Огюста – жениха Берты. Может быть, знакомство с молодым человеком заставит, наконец, дядюшку раскошелиться. Это был отчаянный шаг, так как родственники Башелара обычно избегали показывать его знакомым, боясь повредить себе во мнении общества. |
