— А ты уверен, Амброджино, что рассказал ей все? — ехидно спросила служанка. — А что еще я должен был рассказать?

— Историю, которая стоит за всем этим, — ответила, торжествуя, Чеккина.

— Да ну, — отмахнулся от нее Амброджино. — Все это сказки, легенды. Выдумки женщин, которым дай только посплетничать.

— Ее называют «Силенциоза», эту виллу, — сообщила, понизив голос, служанка. — Не хотите ли узнать, синьора Мария, почему ее так назвали?

— Да ты же сама умираешь от желания рассказать ей это, — ехидно заметил Амброджино.

— Послушайте, синьора Мария, — подкрепившись глоточком вина, начала она с таинственным видом. — Раньше-то эта вилла называлась «Карлотта». Так звали старую графиню Казати, мать графа Чезаре. И вот, скажу я вам, лет пятьдесят, а может, и сто назад, — уточнила она, округляя и без того внушительную цифру, — на этой вилле умер от горя граф Чезаре Казати. Он был добрый, как голубок, но имел, на свое несчастье, один глаз воловий. А умер он с горя, потому что ему не позволили жениться на его любимой девушке, поскольку она была из простонародья. Тогда-то и изменилось название виллы — ее стали называть «Силенциоза». И с тех пор… — Тут Чеккина наклонилась вперед, приглашая и Марию с Амброджино сделать то же. — И с тех пор по ночам там появляются духи, — шепнула она и, быстро перекрестившись, забормотала молитву.

— Скажешь тоже, — протянул Амброджино, который все же слегка побледнел. — Там постоянно живут Романо и Аузония, которые ухаживают за домом, но никогда ничего не видели.

— Глас народа — глас Божий, — заявила, поджав губы, Чеккина. И на всякий случай перекрестилась еще разочек.

— Ну что ж, пора и в постель, — сказала Мария, поднимаясь, чтобы скрыть какое-то смутное беспокойство, которое вызвала у нее эта история. — А то завтра опять появятся в доме эти варвары, в шесть утра нужно быть уже на ногах. — Варварами они называли рабочих и каменщиков, которые перевернули дом вверх дном.

Чезаре приехал в Караваджо на своем старом «тополино». Он был привязан к этой машине и предпочитал ее «роллс-ройсу», «изотте фраскини» и «ланче», стоящим у него в гараже. Багажник машины был набит луковицами.

— Это для нас? — спросил садовник.

Чезаре утвердительно кивнул головой.

— Луковицы нарциссов, — сообщил он, помогая выгружать их.

— Луковицы чего? — удивился слуга, который никогда не замечал у своего хозяина интереса к цветам, а тем более к нарциссам.

— Луковицы нарциссов, — повторил недовольно Чезаре. — Я что, по-турецки говорю?

— Нет, нет, — с готовностью ответил садовник, — просто я не сразу расслышал.

— У них красивый цвет, — начал объяснять ему Чезаре, — они душистые и долго стоят. Посади их здесь, и там, и вон там, — приказал он, показывая рукой. — Посади их повсюду, кроме двора, вплоть до ограды фруктового сада. Я хочу цветник, хочу целый луг из нарциссов. Как ты думаешь, этих хватит?

— Если этих не хватит, я возьму еще, — покорно согласился садовник, который с ужасом слушал цветочный проект хозяина, продолжая выгружать луковицы.

В тот вечер телефон виллы «Силенциоза», обычно немой как рыба, вдруг зазвонил. Чезаре застыл с ложкой супа в руке, подозрительно глядя на аппарат, стоявший на буфете в столовой.