А потом, как-то совершенно просто и неожиданно, Мейсон обрел сознание и почувствовал, что голова совершенно чиста. К нему вернулась и ясность мысли, и ощущение реальности происходящего. Только тело сковывала непреодолимая слабость. Руки и ноги налились свинцом. Они отказывались повиноваться. А потом потяжелели веки. Мейсон не стал бороться с этой тяжестью.

Он смежил веки и… уснул. И это был здоровый сон, без сновидений и кошмаров. Когда Мейсон проснулся, то отчетливо осознал — выжил и в этот раз. Теперь страшно захотелось есть. Ватными руками он достал из ранца банку с мясными консервами. Остались еще три такие банки, но Мейсон знал — этого хватит, чтобы обрести утерянную силу, и тогда он сумеет найти пропитание даже на этом вонючем болоте.

А сил, казалось, вовсе не было — чтобы вскрыть проклятую банку ножом, потребовался добрый час. Он проглотил три ложки мясного фарша и опять почувствовал непреодолимую тягу ко сну.

Выспавшись, решил, что теперь ему вполне по силам соорудить небольшой костерок. В волшебном ранце он всегда таскал запас сухого спирта. Соорудив костерок, Мейсон разогрел консервы и с аппетитом уничтожил всю банку.

Потом в этой же банке вскипятил воду. В нагрудном кармане, рядом с сигаретами, хранились несколько пакетиков с растворимым кофе. Верх блаженства! Затем, впервые за столько дней, Мейсон с удовольствием покурил и занялся перевязкой.

Рана еще кое-где гноилась, но вокруг островков гноя уже формировались крупные гранулы сочно-красной ткани — верный признак заживления. Самое удивительное: кость, по-видимому, срасталась, и Мейсон с удовлетворением ощупал плотный бугорок, образовавшийся на месте перелома — костную мозоль. И гангрена теперь не грозила — организм справился и с раной, и с инфекцией.

Через несколько дней Мейсон уже смог проковылять, опираясь на самодельный костыль, в глубь островка. Запах, приведший на остров Мейсона, значительно ослабел, но по-прежнему ни одного москита Мейсон поблизости не заметил. Островок небольшой — шагов двести в ширину и столько же в длину. Прямо посредине островка, под густой сеткой лиан, сплелись кронами несколько чахлых ив Гумбольдта. Из этих зарослей и исходил таинственный запах.

Мейсон, щадя раненую ногу, осторожно протиснулся между стволами, цепляясь свободной рукой за лианы, раздвинул ветви и ахнул… Деревья живой изгородью окружили крохотную полянку. В ее центре росло нечто такое, что Мейсон без колебаний назвал бы восьмым чудом света. Судя по всему, это была орхидея, но орхидея невиданной красоты и величины. Здесь, посреди затерянного в малярийных болотах островка, она казалась чудесным пришельцем из других, неземных миров или творением великого мастера, спрятавшего свое детище от чужих глаз. Хрупкий, нежный стебель орхидеи склонился набок под тяжестью соцветия, а цветок будто бы погрузился в тягостные раздумья о своем величественном одиночестве.

Орхидея росла прямо на земле, а не свисала с ветвей, как обычно. С ног до головы она укуталась в траурный балахон. Черный цвет ее убранства был столь глубоким, что тонкий золотой ободок, окаймляющий лепестки, казалось, светился фосфорическим свечением. Правильность и четкость линий была изумительной — словно лепестки вырезали из тончайшей металлической фольги. Это сходство усиливалось абсолютной неподвижностью соцветий, которую не смел нарушить легкомысленный ветерок.

Стройный стержень пестика, увенчанный золотой маленькой короной, робко выглядывал из-за лепестков и поблескивал красными крапинками пыльцы. Мейсон попробовал подобраться поближе к чудесному растению. Но едва он сделал несколько шагов, как почувствовал, что от сладкого дурмана у него закружилась голова.

Мейсон испуганно заковылял на прежнее место. Тут, среди деревьев-уродцев, запах ослабевал, и Мейсон смог вволю насладиться созерцанием чудного цветка, такого гордого и неприступного…

И тут он вспомнил! Да… Профессор Шрейдерман что-то говорил… Стоп! Черная королевская орхидея! Ни в одном гербарии мира, утверждал Шрейдерман, вы ее не сыщете.