Стэк заявился в три часа ночи. Он сразу зажег свечу — электрического освещения в этом квартале Фултон-стрит сроду не водилось — и вынул из пиджака маленький сверточек. Пуританин наблюдал за ним в ноктовизор. В сверточке оказались шприц, ампула с растворителем и крохотная капсула с порошком.

Несмотря на то что руки Стэка ходили ходуном, он довольно споро развел порошок, набрал приготовленную смесь в шприц и задрал штанину на левой ноге. Со сноровкой опытной медицинской сестры Стэк точным движением проткнул вздутую вену и впрыснул раствор. Затем небрежно бросил шприц на пол и блаженно откинулся назад, прикрыв глаза. Потом он еще минут десять шатался из угла в угол, задул наконец свечу, повалился на продавленный топчан в углу и затих.

Откуда-то снизу до ушей Пуританина донесся тихий свист. Паоло осторожно свесил голову и с трудом разглядел в темноте фигуру своего напарника Антонио.

Антонио призывно махнул рукой, и Пуританин недовольно поморщился. У него, как назло, ужасно разболелась мозоль на ступне, и лишний экскурс по пожарной лестнице сулил немало неприятных ощущений. Антонио встретил его возбужденным шепотом:

— Паоло! Диасу крышка!

— Что значит «крышка»? — не уразумел сразу Пуританин.

— Только что звонил Метис, — торопливо пояснил Антонио. — Диас вернулся из ресторана, и в номере ему сразу стало плохо. Метис даже не успел вызвать врача, как Диас загнулся. Его уже наверняка поволокли в морг. Метис поехал в полицию, — сам понимаешь, тело Диаса надо отправить домой без экспертизы.

— А, черт! — выругался Пуританин. — Думаешь, Стэк?

— А кто же еще, — округлил глаза Антонио. — Больше некому.

— Ладно… — жесткие складки обозначились в уголках губ Пуританина. — Пойдем.

Антонио не спрашивал: куда? Он и так знал. Они поднялись по крутой заплеванной лестнице на четвертый этаж и остановились перед дверью квартиры Стэка. Антонио легонько толкнул ее, и дверь со скрипом отворилась.

Стэк валялся на своем топчане в том же положении, в каком его последний раз видел Пуританин в свой бинокль. Луч карманного фонарика выхватил из темноты его скрюченное тело с подогнутыми к животу коленями. Пуританин решительно шагнул вперед, положил тяжелую руку на плечо Стэка и рывком перевернул того на спину. Голова Стэка безвольно мотнулась, и остекленевшие глаза уставились в потолок широкими безжизненными зрачками.

Пуританин брезгливо отдернул руку и повернулся к Антонио.

— Этому тоже каюк.

Антонио пошарил лучом фонарика, и светлое пятно остановилось на использованном шприце.

Пуританин неспешно натянул на руки перчатки, достал носовой платок, аккуратно завернул в него шприц и пустую ампулу, которая валялась под трехногим столом, и спрятал добычу в нагрудном кармане.

— Смотаемся в «Наутилус»? — предложил Антонио.

— Угу, — согласился Пуританин.

В ночном дансинг-баре «Наутилус», несмотря на столь поздний, а верней, столь ранний час, все еще царило бесшабашное веселье. Разогретая спиртным и наркотиками публика вытащила на середину зала большой стол, и на нем лихо выплясывали две обнаженные красотки. При виде новых посетителей одна из них развернулась оголенным задом ко входу, низко наклонилась, сунула голову между ногами и показала Антонио язык.

— Браво, малютка! — поаплодировал ей Антонио и подошел поближе. Пуританин отловил за шиворот какого-то ошалевшего юнца и, для острастки ткнув его кулаком ниже пупа, сурово вопросил.

— Где хозяин?

Юнец осклабился и, радостно пуская слюни, захихикал:

— Он там, в баре, такой смешной… ха… ха… ха… А ты тоже смешной… хи… хи… хи…

Пуританин отпустил весельчаку подзатыльник, от которого тот улетел футов на двадцать, и направился к стойке бара.