|
— Я подошел и поднял ключ. Собрался протянуть его ей, но она уже шла — в «Дворец Пиццы». Я видел, как она удаляется, и продолжал держать ключ в руке. Я посмотрел на ключ. Он был не от машины. От чего же еще мог быть ключ у девушки ее возраста? От шкафчика в школе? У большинства шкафчиков кодовые замки. Нет. Но может быть…voila… от дома, от ее дома, — Гарри на мгновение притих, и затем его голос вдруг наполнился мечтательными нотками: — Произошло нечто невероятное, Бадди. Я подумал, что у меня в руках ключ от ее дома. И этот ключ откроет мне дверь, ведущую в ее дом, в ее семью, в ее личную жизнь. Боже, что я почувствовал! И я последовал за ней в «Дворец Пиццы», немного о ней поспрашивал, и узнал, что ее зовут Джейн Джером, она живет в Барнсайде… — его рука совершала плавающие движения по воздуху. — Конец истории…
Затем Гарри повернулся к нему. — Послушай, — снова его голос стал серьезным. — Как ко мне попал ключ — это неважно. Важен сам эффект, произведенный им на всех в суде. Еще минуту каждый был готов вынести все обвинения, какие только можно. Следующую минуту они уже говорили: «О, надо взглянуть на это дело по-другому». Ее отца полицейские выдворили прочь. Его лицо было цвета углей под барбекю. Я знаю, что говорил ее отец, и знаю, что он думал. Он думал о газетных заголовках: «Девушка причастна к актам вандализма в собственном доме». Ее лицо на газетном развороте или даже на телеэкране. Видишь, Бадди? Видишь, почему они мне поверили? Почему ее отец согласился на меньшие обвинения, принимая возмещение безо всяких колебаний, почему копы поверили, что я был один? И каждый был рад принять все это заново, вот так… Еще не было поздно. Гарри уехал, а Бадди вернулся домой и отправился в постель, в надежде, что «Пепто-Бисмол» облегчит ему тошноту. И он подумал: «Но что с той девчонкой? Эй, Гарри, что с той девчонкой?»
Семь часов и двадцать минут (секунды она не засекла). Это были длиннейшие семь часов в ее жизни, проведенные ею у себя в комнате. Она не открывала дверь, когда мать стучала и звала ее, и, когда отец дергал ручку двери и требовал, чтобы она вышла. — Джейн, пожалуйста, — звал его задавленный голос. — Выходи. Нам надо об этом поговорить. Она не отвечала, она просто сидела, сложив перед собой ноги крест на крест, будто тоскующий Будда. — Эй, Джейн, — в другой раз позвал ее Арти, после того, как ему не удалось, повернув ручку, открыть дверь. Перед этим был их секретный сигнал друг другу, три коротких скребущих звука. Этот их сигнал существовал с давних времен, еще, когда к ним приходила сиделка. Они тогда были намного младше. — Не будь козлихой, Джейн, выходи. И Арти она также не ответила. «Не будь козлихой, Джейн…» Где он выкопал такое слово — «козлиха». Она больше не любила свою комнату. На стенах не хватало ее любимых плакатов. Большинство ее маленьких стеклянных зверей уцелели после разгрома, но она больше не выставляла их на показ. Они были завернуты в бумагу и спрятаны в выдвижном ящике шкафа. И еще она каждый раз аккуратно переступала через пятно около двери, где когда-то была ужасная лужа рвоты. Она принюхивалась, морщила нос, пытаясь обнаружить грязный аромат, исходящий из-под поверхности чего бы то ни было. Теперь это был не запах, но она знала, что он угрожал появиться везде, где бы она его не ожидала. «Ключ», — шептала она. — «Этот проклятый ключ». Она подошла к окну, выглянула наружу и удивилась, увидев, что на улице идет дождь. Она не слышала ударов капель о подоконник. Это был легкий весенний дождь, несущий в себе меланхолию. Улица опустела, на ней не было видно ни играющих детей, ни собак. |
