Она хотела немедленно рассказать родителям о пропавшем ключе. Сразу, как поняла, что он потерян. Красный кожаный кошелек, подаренный ей на Рождество, который она как-то потеряла с двадцатью долларами внутри. Он выпал у нее где-то в кино. Через два дня позвонили из кинотеатра, где он и был найден. В него, конечно, заглянули, потому что денег там уже не было. Затем она потеряла розовую серьгу — еще один подарок ее любимой тети Кейси, которая вернулась обратно в Монумент. Она никому об этом не рассказала. Мать нашла сережку на кухонном полу, что было еще хуже: «Ты, что, не знаешь, что у тебя что-то пропало?» — спросила ее мать. — «Почему ты не сказала нам?» Затем к отцу: «Знаешь, что происходит, Джерри? У наших детей от нас секреты».

Все, что продолжало удивлять Джейн. Не уже ли их родители не знали, что у детей могут быть от них секреты? Не уже ли, когда отец и мать были детьми, то не вели себя таким же образом? Или по мере взросления наступает амнезия, и особенности детства забываются?

Когда она потеряла ключ, то об этом она тоже промолчала, никому не сказала, хотя, наверное, Керен или Арчи могли бы ей помочь его отыскать. Главное, что нехватка ключа не выглядела слишком серьезной проблемой. Большую часть времени, когда Джейн возвращалась домой, кто-нибудь, как правило, был дома. Этот ключ всегда был костью в горле. Другого ключа от дома у нее было, как и от машины. Она брала уроки вождения, но за руль отцовской машины пока еще не садилась. Кодовый замок на школьном шкафчике… ключ от дома был у нее в кармане или в одном из отделений кошелька. Большую часть времени она о нем даже не помнила. Иногда ключ мог выскользнуть из кармана джинсов на стул. И когда она обнаруживала его нехватку, то для нее это еще не значило, что ключ потерян, а значит, она могла не торопиться докладывать о его потере, и не предполагать каких-либо деталей. В какой-то момент она полностью забыла о том, что у нее был ключ. Даже когда вандалы ворвались к ним в дом, то она никак не связывала это с потерей ключа.

— Джейн.

Это была мать.

Джейн не могла забыть, как отец отказывался смотреть на нее, продолжал игнорировать, будто она была изгнана из семьи. Когда, наконец, он на нее взглянул, то на его лице были глаза постороннего — чужака, который выдвинул ей обвинение. С того момента она осознала, что глаза не могут скрыть, кто и что ты есть на самом деле. Глядя в глаза отцу, она видела чужого ей человека, которого можно было бы встретить на улице или в офисе, потому что в тот раскаленный момент, человек, стоящий в гостиной, был точно не ее отец, можно было не сомневаться. Ее отец никогда бы так на нее не посмотрел, будто видел перед собой не дочь, а чужого человека. Немного позже, когда он произнес те ужасные слова и задал вопрос: «Ты дала ему ключ?», во взгляде матери не было того ожесточения, какое было у отца, в нем было удивление — необъяснимый дурман, смешанный с удивлением.

Или в ее глазах был страх?

Она быстро отвернулась, чтобы никто не видел ее глаз, и поспешила наверх по ступенькам. Из ее губ изошел стон. И Джейн подумала, что им бы стоило не спешить, выслушать ее объяснение произошедшего.

Она посмотрела на часы. У себя в комнате она просидела семь часов и тридцать две минуты. Она не поужинала, не посмотрела телевизор, не открыла книгу и не включала проигрыватель, чтобы послушать какую-нибудь пластинку. Последние часы она жила, будто отшельник или монах, который постится или соблюдает обет молчания. Первые два или три часа снизу не доносилось ни звука, даже не было слышно скрипа открывающейся или закрывающейся двери, или приглушенного звука телевизора. Даже телефон ни разу не позвонил. Затем первой к ней постучала в дверь мать, а следом отец.