Теперь снова за дверью была мать.

— Подумай, что ты делаешь, Джейн.

Она не ответила, но ее молчание спрашивало: «Что я делаю?»

— Ты наказываешь нас. Для чего-то ж ты это делаешь.

Они продолжали ее обвинять.

— Джейн.

Вернулся отец, его голос:

— Ты не выслушала нас до конца. Я не сказал, что верю тому парню. Я только спросил тебя, чтобы услышать твои собственные слова.

Он не спрашивал. Он сказал, что сказал тот парень — она дала ему ключ. Она никогда не забудет тех слов, тех глаз и того голоса, который ее обвинял.

— Мы знаем, что ты никому не давала ключ. И мы знаем, что ты бы такое даже и не задумала.

И теперь голос матери:

— Ты ведь потеряла ключ, не так ли? И боишься сказать нам об этом, потому что ты всегда что-нибудь теряешь. Правда?

Для нее, конечно же, не было секретом, что мать и отец все это время обсуждали сложившуюся ситуацию — внизу, на кухне, в гостиной, когда она была здесь у себя в комнате наедине со своей агонией.

Что она ненавидела больше всего на свете?

Разгром. То, что привело ее к такой ситуации. Подруги Пэтти и Лесли оставили ее, теперь отец стал чужим, и мать, которая присоседилась к нему — тоже против нее. Как она ненавидела их, тех безликих вандалов — Гарри как там его, который лгал и пытался в этот разгром вовлечь еще и ее.

Ни мать, ни отец, а они были врагами, они были причиной ее заключения здесь, у себя в комнате. Они стали причиной того, что произошло между ней и ее родителями.

Она подошла к двери, повернула ключ и открыла дверь. Перед ней были лица матери и отца, полные тревоги и заботы о ней, которую они, как могли, пытались выразить. В короткий момент времени они обнялись все втроем, прижавшись друг к другу щеками. Мать шептала: «Джейн… Джейн…», — что звучанием напоминало молитву, будто она вернулась из долгого путешествия. Отец плотно прижал ее к себе, будто, стараясь почувствовать контуры ее тела, чтобы убедиться в том, что это она.

Она не сопротивлялась их чувствам, позволив себе насладиться тесным кругом любви и тепла, но все-таки какая-то малая ее часть отказывалась понимать, как такое вообще может произойти снова.

— Мне жаль.

Это был шепот — мягкий и отдаленный, будто пришедший из далекой страны, с другой планеты.

— Кто это? — спросила она, удивилась и настороженно подумала, что чего-то не поняла. Почему-то этот голос был очень печальным: «Мне жаль…»

— Жаль о чем? Что вы сказали?

Она была дома одна. После школы. Когда зазвонил телефон, она автоматически сняла трубку, при этом ничего не подумав о том, кто бы это мог быть. В эти дни ей не звонил никто. Сам звонок телефона давно уже ей ни о чем не говорил и не возбуждал в ней никаких ассоциаций, особенно с тех пор, как она перестала сходить с ума от Тимми Киренса, или когда Пэтти и Лесли перестали быть ее лучшими подругами.

— Это Джейн Джером? — спросил все тот же ломающийся мальчишеский, лишенный дыхания голос, будто тот, кто с ней говорил, только что пробежал длинную дистанцию.

— Да, — ответила она. — Кто это? — легкая дрожь страха проявилась у нее в голосе. «Наверное, следует положить трубку». Момента вандализма в их доме страх все время выглядывал из-под поверхности всех ежедневных событий, будь то звонок в дверь, незнакомое лицо на улице или кто-нибудь, кто, ей могло показаться, смотрел на нее в упор в магазине или в автобусе. А теперь это был незнакомый голос в телефонной трубке.

Она уже собралась положить трубку, как некий знак поступил ей с того конца линии — знак, напоминающий те, которыми пользуются дети в конце долгого и трудного дня.