— О чем? Очевидно, ты уже принял решение, и я не помню, чтобы ты задавал мне какие-нибудь вопросы.

Она устало опустилась на один из белых плетеных стульев за столом.

— Я устала и признала свою вину, верно?

— Улики более чем красноречивы. А потом у тебя есть мотив.

Он упал на стул напротив нее, глядя на нее с выражением глубокой задумчивости:

— Мы с тобой знаем, что у тебя есть мотив, не так ли?

Ее рука сжалась в кулак.

— Ладно, у меня есть мотив. Это я считала, что меня предали. Но знаешь, что я тебе скажу, Ландри. Если бы я вознамерилась отплатить тебе той же монетой, я бы не стала использовать бедного Наследника, чтобы достичь своей цели. Я бы расправилась с тобой и не стала бы трогать невинное животное.

Она покачала головой в удивлении и отчаянии:

— Ты мог думать, что я столь же низкая и мерзкая, как… как акула-ростовщик Грейнджер.

Конн беспокойно заерзал на стуле:

— Нет. Я думаю, ты пришла в ярость. Женщины обычно презирают. Разве ты не говорила этого сама? Считается, что женщина в таком состоянии способна абсолютно на все. Правда?

— Неважно. — Она пристально посмотрела на него. — Это ровным счетом ничего не значит.

Конн хотел было сказать что-то еще, но потом явно передумал. Он встал со стула и прошел по кухне, чтобы налить кофе. Повернувшись к ней спиной, он некоторое время стоял, глядя из окна на океан. И медленными глотками пил обжигающий черный напиток.

— А может, значит, — наконец буркнул он. — Ты — женщина страстная. В минуту гнева и боли ты могла потерять голову и…

— Я ничего не делала твоему коню, поэтому не беспокойся зря и не ищи мне оправданий. Представить не могу, почему ты так хочешь найти для этого веские причины.

— Поверь, я и сам задаю себе этот вопрос. Я собираюсь вычеркнуть тебя из своей жизни, и тогда я спокойно смогу уехать.

Хонор почувствовала возобновившееся напряжение, но не сдвинулась с места.

— Почему тебе нужно вычеркнуть меня из своей жизни? Как ты мог позволить женщине, к которой ты равнодушен, подойти к тебе так близко?

— Я сделал глупость.

Он не повернулся к ней.

— Ну, тогда нас таких двое, не так ли?

— Так.

Хонор сморгнула слезы, не желая дать им волю.

— По крайней мере, мы не пытаемся перестрелять друг друга, как сделали наши отцы, когда дела приняли нежелательный оборот в их деловых отношениях. Хотя я ведь не знаю, что ты собирался сделать со мной на пляже. Полагаю, мне посчастливилось, что ты не взял с собой оружия, правда?

Он резко развернулся:

— Это плохая шуга.

— Разве похоже, что я шучу? Конн, все кончено, и ты об этом знаешь. Если только ты не собираешься причинить мне физическую боль, ты можешь уехать. Ты меня ненавидишь, и чем скорее я окажусь вне поля твоего зрения… — прошептала она.

Он с грохотом поставил на стол чашку с кофе.

— Я никуда не уезжаю. Пока. Я сказал тебе вчера, что я хочу тебя, и я тебя получу. На своих условиях.

— Я думала, что дала понять, что я не мазохистка. Я не стану для тебя изображать из себя жертву, Конн, ни за что.

Она медленно поднялась на ноги, держась за край стола для поддержки, с ничего не видящим взглядом.

— А я думал, что дал тебе понять, что у тебя просто нет выбора.

Он пошел вперед невозмутимым размеренным шагом.

Хонор отступила назад. На этот раз он не был разъярен, но она понимала, что все еще остается в опасности. Она пятилась назад до тех пор, пока не оказалась в большой комнате домика, рядом с краем стала, на которой стояла лампа.