— Приму это за согласие. Пойдёмте, сеньор Фарид, выпьем. И вы расскажете мне, как вам удалось заполучить сущность огненного элементаля.

— О, мой сеньор… Я был молод. Хоть мои таланты лежат в водной сфере, в сердце тогда горел огонь. А в окрестностях Великого Тира — города, столь же знаменитого, сколь и ужасного, города, сотканного из магии и оживших легенд — появился странный путник. Он рассказал мне об огненной горе, на которой живёт чудовище в образе пылающей птицы…

В тот вечер рассказы у костра вёл не я, и не рыцари хвастались своими подвигами. А старый, лысый волшебник. И, надо признать, рассказывал он умело. Его голос рисовал перед глазами облитые золотым светом картины Востока за морем — мира не похожего на Регентство, полного загадок, древних тайн, властителей, что правили не сталью, но чарами. И которые, с одной стороны, были дерзки и горды, а с другой — не стеснялись падать в ноги Золотому Императору, меняя свою гордость, гордость и драгоценные товары на кости, плоть и сталь клинков его воинов.

До Бурелома оставалось несколько дней. Не могу сказать, что они прошли совсем без приключений. Как водится, я пропустил момент, когда они появилсь — просто вдруг великолепные усы «дядьки» Гирена вздыбились, он зазвякал доспехами и командным голосом. Часть моей свиты выехала вперёд, часть развернулась на месте, у рыцарей в руках уже были шлемы — чтобы надеть, а рядом оруженосцы — чтобы подать копья.

Причина переполоха выглядела невзрачно: кучка крестьян. Возможно, Гирен просто решил воспользоваться случаем и потренировать моих всадников. Но именно благодаря ему я их и заметил — они молча стояли в стороне. Потом один вышел вперёд и опустился на колено, а остальные склонились в поклоне — подзабытый в Контадо Караэна обычай просить разговора с аристократом.

Пришлось свернуть с пути и ехать к ним — полкилометра по совсем уж узкой тропке. Около двадцати человек. Одеты скверно — в Караэне хуже выглядят разве что землекопы. Но у тех хотя бы есть сменная одежда. А тут — поношенные домотканые туники фасона «мешок с двумя рукавами и дыркой для головы» и неожиданно много железа. Как уже знакомые мне «рубилы», маскирующиеся под сельхозинвентарь, так и вполне запрещённые для крестьян короткие копья. Похоже, местные. И, очень возможно, недавно у них была стычка. Один — в лохмотьях, с повязкой на голове, где темнело свежее пятно. Другой — с перевязанной ногой, опирался на девочку лет восьми. Впереди — чуть получше одетые, в Караэне сойдут за помощников младших подмастерьев. Остальные держались сзади, будто боялись, что их спросят имя.

— Сеньор… — один из них, самый старший, шагнул вперёд. — Простите, не хотели мы так. Но мы пришли. К вам.

— Ко мне? — я искренне сомневался, что весть обо мне обгоняет всадника. Дорога, вернее, направление, по которому мы ехали, была довольно оживлённой. По местным меркам. За день мы встретили пару групп путников и с десяток крестьянских телег. — А кто я?

— Ну… Так это… Видно же, что вы человек благородный, — выкрутился старший.

— А вы кто? — спросил я. Что может заставить людей вооружиться и выйти к дороге? Только острая нужда. А нужда бывает двух видов. Одно — остро нуждаться в чём-то, чего сильно нехватает. Другое — остро нуждаться в том, чтобы не потерять то, что имеешь. И не скажешь сразу, что хуже. Только одно ясно: нужда — это очень плохо. Раз они не спрятались от конного отряда, значит их гнала нужда того рода, когда можно рискнуть всем, лишь бы сохранить хоть что-то.

— Мы с холма за Ольховым ручьём.