— Но главное, вы забыли, кто вы! Вы люди! Вы те, кто повергает тварей, демонов, чудовищ и нелюдей! Вы те кто несет свет Императора в своих сердцах а гнев его на остриях своих мечей! Вы люди! Как и они! — я небрежно махнул рукой. — Боятся их глупо. Ненавидеть — ересь!

Я с удивлением понял, что слово «ересь» тут есть. Дословно, «злонамеренный выбор». Однако, так говорили в контексте со злыми ведьмами, колдунами и любыми демонопоклонниками. В среде Магна, по крайней мере. Я внимательно заглянул в глаза стоящих ко мне ближе остальных пехотинцев и увидел в них только удивление, но не непонимание. Да и удивление сменилось задумчивостью.

— Только глупцы могут ненавидеть наших врагов за их злобу. Они же лишь пытаются выжить, не понимая, что я Хранитель Сердца, и мои поступки, мой путь, и моё рвение лишь отражение воли Императора!

Я понял, что начинаю загоняться. Ладно, хватит. Люди тут темные, о гуманизьме я им рассказывать не буду. А вот апеллировать к религиозности и суевериям, самое то. Это я еще из «Дюны» знаю. Пока я говорил свою короткую речь, я успел дойти до Гвены. Она зажала рот допрашиваемому. И стыдливо шаркнула ножкой, отправив кусочки отрезанных пальцев в темноту. И едва заметно мне кивнула. Я оглянулся, ища возможность с ней поговорить. Но вокруг плотной толпой собрались мои люди. А чуть дальше стонал раненый.

— Ладно, пустите меня к раненому! — велел я. Люди расступились. — И не мешайте, мне надо сосредоточиться!

Так, отогнав толпу, я опустился на колено рядом с раненым. Пара его друзей, под моим пристальным взглядом, поспешили ретироваться. Я протянул в сторону руку, и догадливый Сперат вложил в неё кувшин с вином. Я поднес горлышко к губам умирающего. То что он умирал, сомнения не было — я понял это, едва егокоснувшись. Хрен там знает весь ливер, но кроме печени сильно изрезано было еще и селезенка. Или поджелудочная? И, главное, кишки. Больше всего проблем создало их содержимое, которое вылилось в полости тела. Ему требуется операция по очистке кишечника или что вроде того. Наложи я руки сразу, может и был бы очень хороший шанс избежать заражения крови и перитонита, но сейчас… Мой лечение только продлит агонию, которая и без того обещает затянуться на пару дней. Поэтому рассусоливать некогда. Я положил руку на кинжал.

— Прости, — сказал я. — Но я не могу тебе помочь…

— Ничего, сеньор, я ни о чем не жалею… — сказал умирающий. В полутьме и из-за бледности, и выражения страдания на лице, я узнал его только сейчас. По голосу. Голос у него остался тот же, удивленно-веселый. Вроде как и удивляется и радуется, что с ним заговорили. Это был тот самый мужичок, с которым я говорил перед ночной битвой. Один из тех, кто пропустил всадников из вражеского лагеря в мой. К своему удивлению, я даже вспомнил его прозвище.

— Грач⁈ — я неожиданно расстроился. — Ну как же ты так.

Он рассеянно отмахнулся.

— Да тяжко, мне, мойсень, в длинной кольчуге-то с непривычке ходить было. Ну, так я её на тачку и погрузил… Кто ж знал… Да ладно, чего уж там. Я хорошо с вами походил.

Рядом присела Гвена.

— У подземников тут поселение недалеко, но внизу…

— Подожди, — велел я. — Грач, ты говори.

— Хорошо, грю, все. Видит Император, последние дни, прямо как человек пожил. И ел досыта, и спал на мягком. Об одном жалею… Очень уж хочется Караэн увидеть. Вы простите уж, но не вериться мне, чтобы прям люди сами, а не…

Он замолчал, а потом застонал, скрывая неловкую паузу. А потом, немного испуганно, добавил.

— И земли бы, конечно. Хотя в это я, уж простите великодушно, тоже так и не верю…

— Эх Грач… Честное слово, дал бы тебе югеров пять.