– Моя жена поверила и дочери тоже. Натура у женщин такая – верят, когда очень хочется… – Азер оглядел людей – одни уже таскали к вертолету ящики, другие расколачивали их, третьи все еще знакомились с гостями – и гаркнул: – Денис Максимыч! Подойди!

    К ним приблизился человек в потертом комбинезоне пилота. Было ему под пятьдесят, седые волосы торчали ежиком, на левой щеке и ниже, на шее – багровые следы ожогов, а ладонь, когда он протянул руку Каргину, показалась непривычно узкой – не хватало мизинца и безымянного.

    – Майор Гринько Денис Максимович, вертолетчик-асс и первый мой помощник, – представил мужчину Федор Ильич. – Если ты не против, Алексей, я с ним в помеле останусь, когда до дела дойдет, с ним и с гранатометом. Ноги уже не такие резвые, бегать тяжело.

    – Капитан полковнику не указчик, – произнес Каргин, присматриваясь к майору.

    – Чины и звания тут ни при чем. Твоя операция, парень, ты и командуй.

    Гринько, заметив, что его разглядывают, вдруг подмигнул, и какое-то шестое чувство подсказало Каргину, что о пилоте можно не беспокоиться. Этот любым ущельем пройдет, из всякой передряги вытащит, что днем, что ночью…

    – Сегодня полетаем, – с явным удовольствием сказал майор и вытянул трехпалую руку. – Не гляди, что мало осталось, главные пальцы на месте – кукиш еще могу свернуть и поднести супостатам.

    Он повернулся и зашагал к вертолету.

    – Однополчанин мой, – заметил Азер. – На Ми-8 летал, дважды горел, двести сорок боевых вылетов, наград и ран без счета. Уволен в отставку и позабыт. Тут у меня – главный начальник над индюшками. А того грузина видишь? По-настоящему он мегрел, Зураб Хелая… Охотником был, а в Афгане – снайпером, и снайпер он от бога… Игорь Крымов и Солопченко тоже отменные стрелки, однако с Зурабом им не тягаться. Ну, пойдем? Максимыч присмотрит за погрузкой.

    Они зашагали к бетонному блокгаузу.

    – Эти пятнадцать – все афганцы, какие к вам прибились? – спросил Каргин.

    – Не все. Еще столько же наберется, но те сильно покалеченные, кто без ноги, кто без руки. Этих я оставил, хотя обиды были… и молодых оставил, необстрелянных… Нам ведь трупы ни к чему… Верно, Алексей?

    Каргин обернулся, посмотрел, как затаскивают в вертолет оружие, ящики с взрывчаткой и гранатами, метровые цилиндры «Таволги», ПК [51] с похожим на чемоданчик магазином, «калаши» и сумки с рожками. Работали без суеты, но быстро и споро. Слава, Булат и Балабин помогали, Перфильев что-то обсуждал с Гринько, Генри Флинта поили из трех фляжек – наверное, в знак международной солидарности.

    – Одного я не понимаю, Федор Ильич, – произнес Каргин. – Не понимаю, зачем вы ввязываетесь в распрю. Конечно, дело наше тайное, и коль не наследим, никто не узнает, что вы нам помогали… Но все-таки – зачем? Сами сказали, жены и дети у всех, и жизнь мирная, и достаток при индюках и страусах. А пуля – дура, она ведь не выбирает…

    – Ну, я бы не сказал, что жизнь у нас такая мирная, – прогудел Азер. – Живем мы тут как в осажденной крепости, опять же у каждого обиды есть, причиненные властью либо бандюками, а ведь обиды от них все одно что от власти – не защитила, не помогла… Те обиды помнятся, но мстить я бы народ не повел. Пакостное дело – мщение, пакостное, бесконечное, бесперспективное… А вот показать, что не одни бандиты в горах хозяева, что и на них управа найдется – в этом, пожалуй, главная причина.