|
Пакостное дело – мщение, пакостное, бесконечное, бесперспективное… А вот показать, что не одни бандиты в горах хозяева, что и на них управа найдется – в этом, пожалуй, главная причина. Ну, и за честь постоять… Не честь России, которой мы что прошлогодний снег, а за свою. Честь, Алексей, такая штука, что жить с ней трудно, а без нее никак нельзя, и ежели люди ее потеряли, то и стране конец. Не граждане в ней, а рабы, не воины, а живодеры, не судьи, а мздоимцы. Ведь так?
– Так, – согласился Каргин. – И честь подсказывает мне, что вы в больших расходах, Федор Ильич. Вон, целую машину пригнали – патроны, взрывчатка, гранаты, оружие… А еще моральные издержки – ранят кого, так от жены и семьи не скроешь, стоны будут и слезы, а вам – попреки… Словом, как бы акция наша не закончилась, успехом или провалом, а я ваш должник. Долги, однако, платить надо. Азер басовито расхохотался. – Вот как повернул! Что мне с тобою делать? Деньги брать? Или инвестиций требовать в мой гусиный бизнес? Хотя с другой стороны… – Он замедлил шаг, прищурился, посмотрел назад и буркнул: – Вертушку оставишь? Очень бы нам пригодилась… Пилоны приварим, ракеты куплю, и будем мы с таким умельцем, как Максимыч, словно за каменной стеной. – Договорились, – сказал Каргин и начал спускаться внутрь блокгауза. * * * Вылетели в три. Ночь была лунная, но над горами висели облака, и диск луны то прятался за ними, то возникал в разрывах бледным привидением, освещая утесы, деревья, осыпи и камни. Семьдесят километров для вертушки не расстояние, но Каргин успел оценить искусство пилота – тот вел машину низко над поверхностью земли, каким-то чудом огибая скалы, угадывая препятствия с той безошибочной точностью, какая дается лишь чутьем и опытом. Ми-17 в руках Гринько будто не летел, а крался, прижимаясь то к лесу, то к скалистому склону; растительность гасила звук моторов, и вряд ли силуэт машины маячил в звездных небесах. Темное на темном фоне, как летучая мышь, что плавно скользит в воздушных струях в поисках добычи… Каргин сидел в десантном отсеке, где, вокруг ящиков с боеприпасами и взрывчаткой, сгрудились двадцать человек. Все в камуфляже и бронежилетах, неразличимые, как близнецы, только Азер и Флинт выделялись ростом и шириною плеч. Молчали, но это безмолвие не казалось тягостным; каждый был проинструктирован и знал, что делать, а потому мог ненадолго расслабиться или повспоминать, когда и с кем в последний раз сидел в такой кабине, и где теперь те люди, его друзья-товарищи – спят ли в цинковых гробах, пьют ли горькую или стоят на перекрестках с протянутой рукой. Если бы их поднять, думал Каргин, поднять убитых и пропавших, вернуть изувеченным руки и ноги да сбросить лет пятнадцать каждому – какое б вышло воинство! Еще командиров поставить бы честных, а над ними мудрых политиков – глядишь, сохранили бы страну! А то пока в чужой воевали, своя рассыпалась… Мысли эти были горькими, и утешало лишь одно: живая частица воинства, той легендарной силы, о котором мечталось, была тут, рядом с ним. Крохотная часть, такая же малая, как и осколок великой страны, откуда они собирались вымести мусор. Эта уборка являлась делом сугубо личным, но разве государственные дела, великие и масштабные, не складываются из многих личных дел? Бесспорно, так! – решил Каргин и натянул на голову берет. Вертолет развернулся и завис над крутым горным склоном. Тихо шелестела трава, колеблемая потоком воздуха, а выше, там, где кончался луг, рисовались в лунном свете скалы, кольцо изломанных вершин, что обступали лежавшую за ними котловину. Сейчас они находились с наружной стороны, и скальная стенка гасила рокот моторов. |
