— Он предатель, в этом бесспорном факте я с вами полностью согласен, — процедил он сквозь зубы. — Но сами письма вы его, смею предположить, явно не читали! А там подробно обличается и сама опричнина, и те немыслимые злодеяния, которые были сделаны ужасным, обезумевшим Иваном!

Карамзин явно начинал нервничать. Его спокойствие давало видимую трещину под моим безжалостным напором.

В гостиной случилась небольшая, звенящая от напряжения пауза. Я выжидательно посмотрел на нашего августейшего арбитра, и Анна Павловна, чьи глаза горели неподдельным азартом, благосклонно кивнула мне головой, разрешая продолжить атаку. Я сделал глубокий вдох, собирая в кулак все свои исторические знания из будущего.

— Весьма интересно и то, что пишет ему в ответ сам Иван Васильевич! — парировал я, меряя шагами паркет. — Царь вопрошает предателя: «Зачем вы убили жену мою?». Он обличает боярство… Убийство первенца царского и его жены… И разве же мы, как люди просвещенные, не должны справедливо разделять периоды правления Ивана Четвертого⁈ Первоначально, до череды страшных предательств, он правил так мудро, как ни одному государю до него не удавалось, и ни в одном государстве такого подъема не было!

Я обвел взглядом завороженных слушателей, готовясь выложить свои главные козыри.

— А если уж вы так настойчиво говорите о том, что Иван Васильевич слишком многих казнил, то давайте ради справедливости вспомним про современницу его, так называемую королеву-девственницу, Елизавету Первую Тюдор. Ту самую, с которой, как принято считать, и начался великий взлет Англии! Интересная, доложу я вам, «девственница», у которой несколько раз за жизнь было официально зафиксированное и записанное в дворцовых документах некое загадочное «вздутие живота»! А спустя годы потом, совершенно внезапно, во Франции появляется молодой человек, который с бумагами в руках доказал изумленным французам, что является родным сыном этой самой непорочной Елизаветы! Но ладно, оставим это. Зато у нее была стальная политическая воля, и не нам судить о нравственности королевы, к которой, между прочим, в свое время сватался и наш Иван Четвертый.

Я перешел в решительное наступление, обрушивая на оппонента страшную европейскую статистику:

— Ну а что вы скажете мне насчет того неоспоримого факта, что эта же самая «великая» английская королева в ходе подавления одного из бунтов приказала безжалостно казнить и вывесить на виселицах вдоль дорог более тридцати тысяч человек за один раз⁈ Что вы на это скажете про французскую Варфоломеевскую ночь, в ходе которой примерно в то же самое время было зверски убито только в одном Париже около тридцати тысяч гугенотов⁈ А что сделали просвещенные датчане, когда пригласили шведов в Стокгольм поговорить о заключении новой унии? Они коварно убили абсолютно всех шведских депутатов, которые доверились им и прибыли на это собрание! Господин Карамзин, если мы отбросим эмоции и возьмем только лишь сухие цифры для сравнения, то уже может оказаться так, что правление Ивана, прозванного Грозным, было не таким уж и страшным!

— А что есть знаменитая опричнина⁈ — я накидывал и накидывал риторические вопросы, словно тяжелые пушечные ядра, намеренно не давая ни единой возможности опешившему Карамзину вставить слово и ответить.

Я прекрасно осознавал свое тотальное превосходство. В этом времени историческая наука была развита еще крайне скудно. Были доступны только лишь летописные сочинения и, если говорить уже о более-менее фундаментальных трудах, работы Василия Татищева. Михаил Ломоносов пытался еще что-то писать о прошлом раньше, другие авторы были, в том числе и приглашенные немцы, которые на свой лад переписывали русские истории.

Но у меня-то в голове, благодаря знаниям из двадцать первого века, был заложен такой колоссальный пласт информации, который еще наверняка даже не был исследован самим Карамзиным! Я точно знал, что на самом деле из себя представляла сложнейшая и многогранная эпоха Ивана Грозного.