Но у меня-то в голове, благодаря знаниям из двадцать первого века, был заложен такой колоссальный пласт информации, который еще наверняка даже не был исследован самим Карамзиным! Я точно знал, что на самом деле из себя представляла сложнейшая и многогранная эпоха Ивана Грозного.

— Опричнина — да, безусловно, это далеко не самая лучшая и светлая страница в нашей истории! — продолжал я громить мэтра на глазах у всего света. — Хотя, если отбросить мифы, опричники были не кем иным, как на скорую руку собранной личной гвардией государя. Да, это была гвардия, но не та, не приведенная Петром Великим в европейское разумение, которая нынче стройными рядами охраняет спокойствие нашей страны. Она была не такая благородная, не в расшитых золотом мундирах, какими нынче являются наши блестящие гвардейцы, а совсем другие люди. Жестокие дети своего сурового века! Те самые верные псы государевы, которые беспощадно подавили боярский бунт еще в самом его зародыше! Те, которые силой оружия не позволили удельным помещикам вернуться к старым, губительным порядкам раздробленности! И, наконец, это те самые оболганные вами опричники, которые плечом к плечу с земским войском сражались при Молодях с крымским ханом так отчаянно и яростно, что наголову разбили более чем стотысячное войско захватчиков!

Карамзин ещё что-то кричал, вновь и вновь взывая к сомнительным источникам: то к письмам перебежчика Курбского, то к запискам немецкого путешественника Сигизмунда фон Герберштейна, который, конечно же, в своих трудах нещадно поносил православную державу. Если почитать этого заезжего дипломата, то выходило, что мы здесь все были дикими и поистине ужасными зверями.

Я стоически выдержал эту внезапную истерику. Причём Карамзин, как оказалось (да я, признаться, знал это и раньше), был человеком чрезвычайно высокого мнения о себе. Он был настолько самовлюблённым, что органически не принимал никакую, даже самую обоснованную критику в свой адрес. Его выдержка таяла на глазах.

— А теперь, господа, давайте я вам скажу, что ещё происходило в ту эпоху, — спокойно, но веско продолжил я, перекрывая его возмущение. — Ливонию мы завоевали, Россия по праву победителя взяла ливонские земли. Но они подло предали все те соглашения, которые были между нами заключены, и попросились под руку: частью к Швеции, частью к Литве. И тем не менее, Россия неуклонно прирастала территориями! Чего стоит только взять Сибирь…

— Казаком Ермаком была взята Сибирь, а не Иваном! — резко перебил меня Карамзин, брызгая слюной, однако в этот раз никакого предупреждения о нарушении правил дуэли от Анны Павловны он почему-то не получил.

А светский народ в это время с огромным, почти нездоровым интересом наблюдал за всем происходящим. Особенно местной публике нравилось то, как выходит из себя всегда безупречный историограф Карамзин. Конечно, из сословной солидарности они будут на словах ему сочувствовать, и, возможно, позже почти каждый в этом зале скажет, что словесная дуэль была выиграна именно им.

Но ведь по факту это не так, и народ это прекрасно поймёт. А поняв, каждый из них потом втихую пойдёт в лавку и из любопытства купит сборник моих стихов. Тем самым они изрядно прибавят мне благосостояния, за счет которого я, когда придет время, смогу снарядить, может быть, даже и не один вооруженный отряд. И, кто знает, может быть, даже и лично отправлюсь в дремучие белорусские леса, чтобы там партизанить и вышибать дух и обозы из наступающих французов. Эта прагматичная мысль грела мне душу куда больше, чем салонные споры.

— Сама система государства не была таковой, как вы её рисуете, — невозмутимо парировал я выпад о Ермаке. — Да, казаки Ермака первыми пришли туда и частично покорили Сибирь, хотя сам Ермак-то и погиб в ходе этого покорения.