А я искал взглядом знакомого мне медика. Наверное, уже потирает руки от скорой прибыли. Сквозняк точно приведет кого-то из присутствующих на больничное ложе. А это прибыль для дававшего клятву Гиппократа.

Так что я старался избегать сквозняков и лавировать между компашек по интересам, держа при этом за руку Настю, чтобы не простудиться, ну и жену не просквозило. Казалось, что тепло моей женщины способно излечивать от любых недугов.

Стычка с Кольбергом не прошла бесследно. Скандал нужно было срочно гасить, пока он не испортил генерал-губернатору весь приём. Гости перешёптывались, бросая на меня косые взгляды. Кто-то из дам нервно обмахивался веером, другие же, напротив, с любопытством вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, что же будет дальше. И мой разговор с принцем Ольдербургским только подогрел интерес у публики.

Скоро даже и Настя нашла себе собеседницу. Ею стала очаровательная женщина с яркой, открытой улыбкой в светло-зеленом платье. И я не мешал этой интеграции моей жены в местное общество. Тем более, что уже давно, как только вошел в бальный зал Дома губернатора, хотел переговорить с некоторые людьми, которым мой статус должен быть в меньшей степени принципиальным

Шумный, сверкающий огнями бальный зал жил своей привычной великосветской жизнью. Звенел хрусталь, шуршали шелка, переливалась французская речь. Французская! Даже не представляю, как эти люди в самое ближайшее время смогут перестроиться на русскую речь. Говорить на светских раутах на языке врага? Не могу представить себе, чтобы совещаниях в ставке, у Сталина, во время Великой Отечественной говорили на немецком.

Еще раз бросил взгляд на свою ненаглядную, оценил и запомнил одного господина, который чуть ли не облизывается на мою будущую жену, пошел к людям дела, а не французской высокопарной речи.

Сейчас мой путь лежал прочь от этого блестящего водоворота — к тем немногим купцам и производственникам, что жались по углам.

Они стояли особняком, словно бы и не русские люди в своей стране, или какие-то «не такие». Проявляли минимум активности, стараясь не отсвечивать, хмуро поглаживали бороды и предоставляли сиятельному дворянству играть в привычные ярмарки тщеславия.

В целом, то, что на подобный раут вообще были приглашены купцы, уже само по себе удивляло. Не совсем это привычный подход для нынешних времен. Все же сословность в этой империи стояла на первом месте, и лишь где-то далеко позади плелись реальное состояние, ум и торговые обороты, деньги.

Мне, человеку с совершенно иной ментальностью, так и не проникшемуся этой дикой сословной спесью, было откровенно странно смотреть на происходящее. Да, для меня буржуа тоже классовые… ну пусть не враги, нет, я несколько пересмотрел свою позицию с крахом СССР. Но денежные мешки могут быть разные, как и все остальные. Среди большевиков, к сожалению, тоже хватало гнили, о чем свидетельствует и распад великой страны и немощь при решении многих социальных проблем ранее.

Но люди, имеющие колоссальные, неподъемные для многих аристократов капиталы — по сто тысяч рублей и больше, владеющие мануфактурами и торговыми лавками, складами, а кто и кораблями, — стояли здесь словно тени, в упор не замечаемые разодетым дворянством.

Впрочем, «не замечаемые» — это лишь на публику. Нет-нет, да и шмыгнет в их темный угол какой-нибудь увешанный орденами помещик, или проигравшийся в пух поручик. Подойдет, воровато оглянется, чтобы поменьше равных по статусу людей видели, что он уделяет внимание «мужичью с мошной», и начинает торопливо шептаться. Видать, голод — не тетка, а векселя горят. Да и если купцам зерно с поместий не продать, то кому? Не в Париж же его на телегах везти. А государство цену нормальную не ставит.

И вот они, купчины…

— Правильно вы, господин Дьячков, всё давеча сказали. Зрите в самый корень, — прогудел старик, представившийся Матвеем Матвеевичем Пастуховым.