Он махнул на нас рукой. – Я иду домой.
Оливер подошел ко мне и попросил сыграть что-нибудь на фортепиано.
– Что ты хочешь? – спросил я.
– Что угодно.
Это будет моей благодарностью за самый чудесный вечер в жизни. Я пригубил уже второй мартини, чувствуя себя одним из тех опустившихся джазовых исполнителей, которые много курят, пьют, и чьи тела обнаруживают в канаве в конце каждого фильма.
Я намеревался сыграть Брамса. Но внутренний голос подсказал мне исполнить что-нибудь медленное и медитативное. Так что я сыграл одну из вариаций Гольдберга, погрузившую меня в медитативное состояние. Кто-то из присутствующих удовлетворенно вздохнул, что польстило мне, поскольку это был мой единственный способ отплатить за волшебный вечер.
Когда меня попросили сыграть что-нибудь еще, я предложил каприччио Брамса. Все согласились, что это отличная идея, но тут какой-то бес вселился в меня, и, сыграв начальные такты каприччио, я вдруг заиграл stornello. Этот контраст застал их врасплох, и все запели, хотя и не в унисон, так как каждый пел свой куплет. Каждый раз доходя до припева мы, по общему согласию, пели одни слова, которые ранее тем вечером мы с Оливером услышали от статуи Данте. Все пришли в экстаз, и меня просили играть еще и еще. В отличие от надрывных, душещипательных неаполитанских мелодий римские куплеты в большинстве своем – непристойные, задорные песни. После третьей я обернулся к Оливеру и сказал, что хочу выйти на свежий воздух.
– Что такое, ему нехорошо? – спросил поэт.
– Нет, просто нужно подышать воздухом. Не беспокойтесь.
Кассирша наклонилась и одной рукой приподняла рольставень. Я подлез в образовавшийся проем и, едва оказавшись в пустынной аллее, ощутил свежее дуновение.
– Пройдемся немного? – попросил я.
Мы побрели по темной аллее, в точности как два бесплотных духа у Данте, младший и старший. Было все еще очень жарко, и в свете уличного фонаря я заметил, как блестит у Оливера лоб. Мы углублялись в лабиринт погруженных в тишину улиц, которые, словно фантастические сырые подземные переходы, вели в другой, скрытый мир, куда попадаешь в состоянии оцепенения и изумления. Я не слышал ничего, кроме мяуканья уличных кошек и плеска воды неподалеку. Должно быть, мраморный фонтан или один из тех бесчисленных городских fontanelle, которые в Риме встречаются на каждом шагу.
– Воды, – выдохнул я. – Я не создан для мартини. Я надрался.
– Тебе не стоило пить. Сначала виски, потом вино, граппа, а теперь еще джин.
– Это все из-за вечернего воздержания.
Он усмехнулся.
– Ты выглядишь бледным.
– Меня блевать тянет.
– Тогда лучше спровоцируй рвоту.
– Как?
– Наклонись и засунь палец в рот.
Я помотал головой. Нет уж.
Мы нашли мусорный бак на тротуаре.
– Давай сюда.
Моим естественным стремлением было сдержать рвотные позывы. Но я стыдился своего ребячества. В то же время мне было неудобно блевать перед ним. Да и Аманда могла пойти вслед за нами.
– Давай, наклонись, я подержу тебе голову.
Я отнекивался.
– Я уверен, что это пройдет.
– Открой рот.
Я открыл рот и не успел еще толком сообразить, как меня вырвало, едва он коснулся небного язычка.
Каким облегчением было ощущать его руку, какая беззаветная готовность держать кому-то голову, пока его тошнит. Был ли я готов сделать то же самое ради него?
– Кажется, все.
– Подожди, может еще что-то осталось.
Конечно же, с очередным позывом вылетела новая порция съеденного и выпитого за сегодня.
– Ты что, не жуешь бобы? – спросил он, ухмыляясь.
Как же я любил, когда он вот так глумился надо мной. |