Растём, господа, растём!

* * *

Как бы то ни было, а в Германию я прилетел вовсе не за тем, чтобы по автомобильным музеям ходить. Хотя, как сказать. Для меня увиденное там — как глас свыше. Очень, знаете ли, достижения предков изумили. Такое впечатление, что у меня шоры с глаз сорвали, вместе с кусками кожи. Вроде и не время думать про автомобили, а мысль, словно стрелка компаса, неумолимо к ним возвращается. Даже сейчас, на совместном планировании с немцами предстоящей спецоперации. Карательной. Не побоюсь этого слова. Звучит оно так себе и вроде бы, отношения к России не имеет, но как ещё правильно назвать наказание за наглость и глупость? Карой Господней?

Неужели французы думали, что русские те ещё миротворцы, которых ударь по левой щеке, так они правую подставят. Месье ошибались. Мы народ терпеливый, но, когда терпению конец приходит, на пощёчины не размениваемся. Берём в руки оглоблю, если лома под рукой не оказалось, и доходчиво, поперёк горба, начинаем выяснять, кто прав, а кто виноват. Наверное, оттого мне позиция немцев на переговорах нравится.

— Ваше Сиятельство, а как вы смотрите на то, чтобы немного расширить границы нашей спецоперации? — вывел меня из мечтаний про автопром голос немецкого генерала, этакого чуть сморщенного лысоватого типа, с жестким ежиком усов под носом.

— Эльзас с Лотарингией желаете под шумок оттяпать? — как о некоем, совершенно житейском деле, спросил я у него, во внезапно наступившей тишине.

— Хотелось бы попробовать, — прокашлялся немец, перед тем, как ответить.

Я скосил взгляд на Антона, и дождавшись, когда он, чуть подумав, кивнул, ещё раз посмотрел на карту Франции, представленную нам немцами.

— Мы, с князем Рюминым — Гогенцоллерном совсем не против. Грех не помочь союзникам. После первой фазы нашей операции мы могли бы разгромить на обратной дороге ряд принципиально важных для вас французских укреплений. Но, думаю, вам потребуется время, чтобы уточнить этот момент. На карте я ничего такого не вижу. Особенно меня интересует их противовоздушная оборона.

Несколько секунд немец сверлил меня недоверчивым взглядом, а потом требовательно поднял вверх руку. Подскочивший с места штурмбаннфюрер вермахта из его свиты очень живо вытащил из кожаной папки сложенную во много раз карту, которая оказалась как бы не вдесятеро больше лежащей на столе. Вот на ней можно было увидеть всё, начиная от родников и отдельно стоящей избушки лесника, до калибров и количества орудий и пулемётов во французских укреплениях. Больше всего меня умилили линии и цифры, обозначающие фарватер, причём не только на море, но и на реках Франции.

— Данные, максимум, недельной давности, — уточнил штурмбаннфюрер.

Сначала я с усмешкой глянул на немецкого генерала, который в ответ едва заметно пожал плечами, а потом посмотрел на Алябьева. Наш бывший генштабист пожирал карту глазами, как откровение свыше.

Наши карты тоже далеко не самые плохие, но такую детальность можно увидеть только в их топографическом варианте, а он, за давностью лет, далеко не всегда столь достоверен. Тем более, нет на них столь невероятного изобилия свежих разведданных.

— Flakgeschütz, — нашёл я на карте обозначение зенитных орудий и, едва слышно, присвистнул.

Пожалуй, сейчас я вижу лучшую в мире противовоздушную оборону. Ни Россия, ни Германия даже близко не имеют такой насыщенности средств ПВО около важных объектов. Из особо неприятного — сдвоенные треугольники красного цвета, с торчащей из них вверх короткой линией — так обозначены солидные французские зенитные батареи, основу которых составляют орудия 9.