Затем, не сбавляя темпа, он поделился сплетнями о распределении наград Русского Пен-клуба. Попутно вкратце пересказал содержание новой книги Эдички Лимонова, автора, как оказалось, абсолютно неизвестного Завальнюку. На бойкий вопрос репортера: «Читали?» — Егор Ильич буркнул: «Не слышал, нет»…

Засим он разругал Лимонова за претенциозность и заигрывание с плебсом и заявил, что слово «убогость» имеет слишком положительную окраску для того, чтобы употреблять его преимущественно к новому мюзиклу «Норд-Ост».

— Смотрели?

— Послушайте, сколько вы получаете в месяц? — перебив его, неожиданно задал не вполне тактичный вопрос хозяин кабинета.

Вообще-то вопрос нельзя было назвать неожиданным — Стас сам его спровоцировал.

Решив, что отныне он обречен искать место подметальщика в метро, Стасик хотел остановиться, но уже не мог: Остапа, что называется, несло. Мысленно простившись с насиженным стулом в редакции журнала и коллегами по перу, он назвал сумму, вполне соответствующую скромной должности репортера светской хроники, и с любопытством висельника стал ждать, что будет дальше.

И тут Завальнюк впервые его удивил, снизойдя до нормальных человеческих эмоций. Неожиданно улыбнувшись, Егор Ильич сказал, что ни купца первой гильдии, ни его портрета не существует, зато есть дагеротип 1863 года, который на стену вешать жаль — выгорает, поэтому семейная реликвия хранится под спудом.

— Завальнюки — польский дворянский род. Под Тобольском они очутились при Николае I за участие в вооруженном восстании. Кого расстреляли, кому-то удалось бежать за границу, а мой прадед после семилетней каторги осел в Тобольске. Работал земским врачом… Когда-нибудь я вам покажу его дагеротип.

Станиславу Беняшу впервые за многие годы репортерства стало стыдно.

— У меня к вам предложение, — сухо добавил Завальнюк.

Предложение оказалось по-деловому кратким: ему было предложено занять должность литературного секретаря господина Завальнюка с окладом, почти в два раза превышающим месячный заработок в журнале.

— При условии никогда не говорить со мной в подобном тоне, — добавил хозяин.

Придерживая рукой слегка отвисшую челюсть, Стасик все же нашел в себе силы ответить, что иным тоном разговаривать с людьми у него не получается. От дурной привычки дерзить старшим по званию его не отучили ни слезы матери, ни зуботычины армейского прапора, так что вряд ли это сделают тридцать сребреников Завальнюка.

Тот сдержанно усмехнулся и кивком выразил свое согласие терпеть литсекретаря таким, каким он уродился. Сунув руки в карманы, Стас поинтересовался, чем конкретно он должен заниматься в новом качестве:

— Писать за вас доклады о состоянии целлюлозной промышленности на данном этапе развития мировой экономики?

Завальнюк, продолжая усмехаться, спросил:

— Вы разбираетесь в вопросах мировой экономики?

— Ни черта! — гордо признался новоиспеченный литсекретарь.

— Тогда не садитесь не в свои сани. Доклады напишут и без вас. К четвергу составьте план культурной жизни Москвы. Когда и что происходит. Выставки, концерты, спектакли… Что стоит посетить. Что стоит почитать.

— Попса, классика, авангард? — деловито осведомился литсекретарь, делая быстрые пометки в блокноте. — Музыка, живопись, литература, театр? В каком жанре будем повышать культурный уровень?

Завальнюк на мгновение запнулся, и Стас с удивлением увидел, как этот большой во всех смыслах человек, огромный, тяжеловесный и сильный, может быть застенчивым и сомневающимся.

— Во всех, — наконец ответил хозяин.

Деньги как стимул давно утратили в его глазах свою ценность.