— Господин Егор Завальнюк, генеральный директор холдинга «Утра»… Господин консул Френтцен с супругой.

Скудных познаний Стаса в языке Дюма и Бальзака не хватило, чтобы понять, о чем они там щебечут. Завальнюк немного пообщался с консулом по-немецки. Вечер, как говорили классики, переставал быть томным.

На Стаса налетел запаренный Тимофей, дрожа мелкой дрожью. Заорал в ухо (за грохотом музыкальных спецэффектов в зале ничего не было слышно):

— Привет! Слышал? Сам Завальнюк приехал!

Нашел кому сообщить. Стас скромно ответил, что в курсе.

— Видел? Где он?

Стас кивком указал траекторию полета: вон треплется с твоей женой.

Тимофей крикнул «Ага!», подлетел к буфету, выпил стакан коньяка и исчез за дверью мужского туалета. Ему требовалась подзарядка. Выглядел художник свежо, как майская роза, с первого взгляда не скажешь, что он всю ночь гасил водку в «Стреле». Поклонники Арамова давно подозревали, что с водки Тима постепенно съезжает на кокаин. Продолжительное житье в Роттердаме человека его склада до добра не доводит.

Киберпанк-шоу благополучно завершилось. Зажегся верхний свет, утих грохот, публика очнулась и, придя в себя, расползлась по залам. Организаторы объявили пятнадцатиминутный перерыв, после которого начнется аукцион.

Краем уха Стас услышал вопрос фрау консульши, обращенный к Любови: «Il est impossible, это невозможно, но я увидела первый советский спутник на шоу вашего мужа, где он отыскивает эти невероятные вещи?»

— О, очень просто, — глядя на Завальнюка, словно ответ предназначался ему, ответила Любовь. — На конверсионных свалках.

Европейцы пришли в восторг и спросили:

— А можно ли устроить съемку на одной из таких свалок?

— Можно, — улыбнулась Любовь. — Только заезжих фотографов и их модели там обычно отстреливают.

Завальнюк подошел к литсекретарю и шепотом поинтересовался, кто она.

— «Кто там в малиновом берете с послом испанским говорит»? — подхихикнул немного обиженный Стасик.

Завальнюк посмотрел на секретаря так, что у того мгновенно пропала охота шутить и он ответил сухо и четко, как подобает человеку подневольному:

— Любовь Кричевская, в настоящий момент Арамова, жена вон того маньяка.

Шеф не удосужился посмотреть в сторону маньяка. Для него Тимофея Арамова просто не существовало.

— Я хочу иметь эту картину у себя в офисе, — сунув руки в карманы и покачиваясь на носках, сказал он. — Это возможно?

Он имел в виду работу «У беды глаза зеленые…». Это была гениальная вещь. Тимофей писал ее с жены сразу после их женитьбы. Все еще было хорошо, но душа художника уже как бы чувствовала приближение беды. Стасик раскритиковал название. Оно казалось ему вульгарным, примитивным, несоответствующим…

Тимофей долго ломался, как всякий художник, пока наконец не выдал тайну названия: это фраза из «жестокого романса», который он слышал однажды в электричке, когда еще был бедным и никому не известным мазилой из Строгановки и «на собаках» по студенческому добирался из Москвы в родной Питер. Он услышал этот романс в исполнении инвалида-«афганца», а может, и не «афганца», а просто примазавшегося мужика в камуфляже и с гитарой, который ходил но вагонам и сшибал деньги.

Картина Завальнюка зацепила, хоть и нарисована была не в близком ему реалистическом стиле, а в полуабстрактной манере, но все же — зацепила, и даже крепко. Завальнюк почувствовал что-то вроде ревности оттого, что эта картина может принадлежать другому.