– У вас идет кровь носом…

Слышу как сквозь вату, и перед глазами на мгновения все расплывается. Почему так рано? Прошло всего восемь минут. Я могу дольше, должна все двадцать. Обязана провести чертовую сотню. А не тридцать. Это ничего не даст Нейлу, а следующий переход не раньше, чем через месяц, и война может вспыхнуть в любую секунду.

«Сорок четыре…»

Снова ступени, и теперь уже по лабиринту иду я, сбивая ноги, в кромешной темноте, на ощупь. В босые ступни впиваются битые стекла. Ни луча света, и даже не знаю, где я. Пока мое тело вдруг не начинают обвивать веревки… а уже через мгновение я чувствую, что это колючая проволока, она вспарывает мне кожу, рвет ее до мяса, едва я пытаюсь сопротивляться…

Но я знаю, что должна звать Нейла. И звать не так, как обычно, если не хочу умереть, я должна сказать наши слова… он поймет, что нужно прервать переход и забрать меня.

«Пятьдесят девять».

Смотреть снова на каменные лица солдат с горящими глазами, устремленными на меня, и не понимать, что они чувствуют, потому что это так напоминает голодную ненависть. Вполне возможно, именно это они и испытывают. Их так воспитали. Это вложили в подкорку их мозга. Ненависть, голод, жажду убивать. Надеяться, что новое видение даст мне передышку хотя бы в три минуты, галлюцинации не начнут изматывать беспрерывно.

«Шестьдесят семь…» Шестнадцать минут, а у меня голова болит так, словно ее вскрывают изнутри, и слезы катятся по щекам, я даже чувствую, как течет кровь по губам и по шее. Лопнули сосуды в носу от давления. Началось! Теперь только война с собственным телом.

«Нейл! Нейл!»

Его имя на одной ноте. Идет ко мне через какие-то стены, ломая их, а перед ним появляются новые, и словно я сама не пускаю его, давая ложные картинки, и я знаю, что он видит меня, чувствует, но не может дойти.

«Восемьдесят пять…»

В ушах раздался вой, по нарастающей. Сигнал тревоги, и у меня дрожат колени, я смотрю сквозь туман на оставшиеся пятнадцать солдат. Я должна провести всех, иначе все напрасно. Всех. Марис говорил, что девяносто. Должно быть хотя бы девяносто. Дикая боль в ушах, и я невольно зажимаю их руками, смотрю на свои ладони, и они в крови.

Я снова в темноте, и на моей шее петля. Я вижу Нейла в каком-то красноватом полумраке, он стоит и не идет ко мне, а я тщетно иду к нему, натягивая верёвку, которую кто-то тянет сзади, и она захлёстывается все сильнее, я перестаю дышать на мгновения, но не перестаю идти. Мне так мало шагов до него. Всего тринадцать. Так мало… и он не видит и не слышит меня. Я должна позвать, иначе задохнусь. Петля душит меня.

«Нейл…Нейл».

Он поворачивает ко мне лицо, и я с ужасом вижу, как горят ненавистью его глаза. Я не выполнила миссию, я все испортила, да? Я все завалила.

«Девяносто два».

Голову разорвало от дикой боли, и тьма, сгущаясь, заставила упасть на колени, заорать, зажимая уши руками. Но я слышу его голос сквозь гул какой-то сирены, от которой дрожит каждый нерв и рвется терпение. Я слышу собственные хриплые крики боли. Но я уже не могу встать, я корчусь на земле, обвитая веревками, которые душат, режут, пережимают, и я вот-вот задохнусь. Трудно противиться. Хочется расслабиться и перестать оттягивать петлю израненными пальцами. Позволить ей затянуться потуже.

«Ты обещала! Ты. Мне. Обещала!» – его голос яркой вспышкой во мраке.

«Нейл… я так сильно НЕлюблю тебя… я не смогла… они нужны тебе… я не смогла… прости меня».

Перед глазами разноцветные точки, и теперь мне слишком светло, так светло, что я ослепла…

* * *

Сквозь вату и пульсирующую боль в ушах:

«Малыш, сделай вздох… ну давай же, дыши.