К вечеру посвежело, появились серые облака, а когда я добрался домой, в темноте по стеклу стали бить тяжелые капли, ветер, очень усилившись, принялся трепать кроны деревьев — зло, порывисто, в форточку от него проникал холодок; показалось, природа пожалела, что так долго одаряла нас теплом и светом, что о чем-то мы забыли от излишней ее доброты и теперь пора вспоминать.

Сидя в кресле, я улавливал движенье веток за окном, слышал порывистость ветра, мысль возникла от нервного поведенья природы: вот убит человек, и не важно какой, он убит хладнокровно, обдуманно, но относимся к этому мы вовсе не как к трагедии, нечто вроде ребуса тут для нас, задачи, одолеть которую генералу надо из служебного долга, а нам с дядей — так просто из честолюбия.

Мысль неприятная — из тех, что показывают вдруг человеку моральную его незначительность.

Утром дождя уже не было, но прохладным стал воздух, и ветер, хотя несколько успокоившись, временами продолжал злиться, а на небе гонял облака, не допуская им открыть место солнцу.

Казанцев приехал с помощником, который хорошо владел, бывшей давно в Европе, но совсем недавно появившейся у нас стенографией.

В доме уже ожидали, но встретили с неприветливыми, как погода, лицами.

Встретили, согласно указанию генерала, в столовой комнате второго этажа, где шел обед в последний тот, для хозяина дома, вечер.

Увидев молодую вдову, подумал я, что связи-то связями, а страх штука нецеремонная — пудра не могла скрыть синеву под ее глазами и нездоровую бледность лица. Поздоровавшись, она сразу спросила у генерала, долго ли продолжится ее заточение и попыталась сделать это с улыбкой и бодро, однако ж, не получилось вполне — голос прозвучал севшим, как и случается от сильного нервного напряжения.

Генерал отвечал, что действует только согласно инструкциям: «и сам бы рад, да пока арест снять нельзя».

Подошли обе горничные, секретарь пристроился на стуле у небольшого высокого столика у противоположной к окнам стены, и я сразу понял для чего этот столик: на стене занавеска, за которой отверстие подъемника — из кухни на подъемник ставят блюда, тянут за шнур, «прибывшее» сюда переставляют на столик.

Генерал, тем временем, попросил даму и мужчин сесть на свои, те, места.

Получилось: дама у дальней от окон торцевой части стола; адвокат и сосед-помещик — у длинных напротив друг друга; а у торца, что к окнам, — пустое кресло банкира.

Мелкий дождь застучал по стеклам покрывая их многими каплями, свету убавилось... а в мое спокойное настроение врезалось чужеродным осколком — кто-то из этих троих ведь убийца — врезалось и болезнетворно осталось.

— Начнем с самого начала, — предложил Казанцев. — Что стояло на столе, когда вы сели?

Следовало бы ответить хозяйке, но она вдруг затушевалась, и заметив это, слово взял адвокат:

— В тот момент еще ничего не стояло, девушка, — он указал взглядом на молодую горничную, держа свои руки, к досаде моей, внизу на коленях, — выставляла закуски на тот вон столик, а наш друг... ныне покойный, достал из буфета и открыл две бутылки вина, мы их пили потом, но сначала шампанское.

Тут оживилась дама:

— Мы обычно выпивали по бокалу сладкого шампанского перед обедом — это гасит, несколько, аппетит. Муж поставил на стол две бутылки вина, затем открыл бутылку шампанского и налил, — она указала в сторону от себя на буфет, — нам бокалы.

— Сам их подал на стол?

— Поднес по два, поставил каждому.

— Он всегда был по-хозяйски любезен, — добавил адвокат.

Казанцев взглянул на буфет:

— Почему он там разливал по бокалам?

— Там удобно и безопасно — шампанское всё-таки.