Вдруг девушке послышался какой-то странный звук со стороны усыпанной гравием площадки перед домом. Она перебрала в уме всех, кто мог быть внизу, если это ходил человек, и ничего не придумала. Но больше никаких звуков не было, а на подъехавшую машину вроде не похоже, так что Дора успокоилась. Она подумала о Хуаните, и ее снова пробрала дрожь. Она боялась не за себя – за Хуаниту, но боялась так сильно, что страх этот накрывал и ее саму. Дора по-прежнему, вопреки здравому смыслу, твердо верила, что произошло что-то странное, но вполне объяснимое, и надо только подождать – Хуанита объявится. Хотя именно страх заставил ее позвонить судье, и страх заставил ее вспомнить про дым; страх, да еще смутное беспокойство Хуаниты непонятно о чем – та и сама не знала причины, но было ей все время как-то не по себе.

Дора снова услышала какой-то звук и беспокойно заерзала на стуле, прислушиваясь, как гончая. Она не любила оставаться дома одна. Дора не боялась – ведь никогда ничего не случалось, тем более здесь; просто обезлюдевший дом казался ей мрачным и неуютным, и она предпочитала не бродить по комнатам, а уйти к себе, громко включить телевизор и чувствовать себя спокойно, конечно, если не было кого-нибудь, ну хоть садовника, который иногда приходил поработать в саду. Оставшись одна, Дора, если у нее были дела, – глажка или еще что, – открывала дверь в свою комнату и включала там телевизор, или ставила неподалеку маленький приемничек: она любила, чтобы рядом слышались голоса, и совсем не любила тишину, особенно в таком огромном доме, когда ветер или дождь наполняли его звуками, которые тут лучше бы не слышать. Потому что Дора выросла в деревне и не боялась ее звуков, но в чужом доме она чувствовала себя как на ничейной земле. И как уже давно, с прошлого Рождества, она не была у своих! А в Мадриде все по-другому, там звуки неотделимы от дома, и вокруг полно людей и голосов, и Доре становилось спокойнее. Конечно, не всем можно доверять, это Дора прекрасно понимала и умела обходиться с людьми, не то что Хуанита – по ней сразу скажешь, что она никогда не жила в большом городе.

И тут девушка, действительно, услышала какой-то шум, испугалась, застыла, вцепившись в краешек стула, и прислушалась – кто-то ходил по дому и шел сюда.

– Ана Мария? – Дора сразу узнала этот голос. И внутри у нее лихорадочно забилась спиралью паника. – Ана Мария? – повторил Карлос, теперь уже совсем рядом.

Дора вспомнила, что не заперла входную дверь, как делала обычно, оставаясь в доме одна.

Карлос возник на пороге кухни, и по лицу его было видно, что он не ожидал увидеть Дору. Девушка встала и попятилась к стене с таким страхом, что можно было не сомневаться, что у нее в голове. Карлос и не сомневался – он видел ее страх, хотя не понимал его причины. Но ему уже было все равно: он узнал этот страх и эти глаза – он видел их раньше, в Хижине, эти расширившиеся от ужаса зрачки. И в устремленных на него глазах он снова различил, как откуда-то из глубины, сквозь страх, проступает фигура ангела, ангела несчастья, который нисходит к нему, и ведет его за руку это ничтожество, судья. И Карлос схватился руками за голову и закричал, и его пронзительный безнадежный крик слился с криком ужаса вжавшейся в стену девушки.