— Мы тебя найдем, — тихо сказала Морин. — Мы поднимем списки пропавших детей и найдем там подходящее описание.

Она осторожно тронула перепонки между пальцев Небоглазки. Дыхание ее дрогнуло.

— Как ты думаешь, кто ты?

— Меня зовут Анна Май.

— Анна Май?

— Анна Май. Есть много всякого еще, но оно узнается постепенно, постепенней постепенного.

— Мы знаем еще кое-что, — сказал Январь. — Но об этом прежде всего должна узнать сама Небоглазка. Может быть, потом она вам расскажет. Ладно?

Он склонил голову набок.

— Ладно?

— Ладно, — сказала Морин.

Ну все, хотелось мне крикнуть. Все, хватит. Иди уже отсюда.

Как будто прочитав мои мысли, Морин сказала мягко:

— Эрин. Не надо, пожалуйста.

Сидит на корточках перед Небоглазкой, как будто просит о чем-то, ждет чего-то.

Небоглазка потрогала лицо Морин:

— А где твоя маленькая девочка?

Морин уставилась на нее:

— Моя маленькая девочка?

— Да. У мамы Эрин была маленькая девочка. У мамы Небоглазки была маленькая девочка. А где маленькая девочка, которая была внутри у Морин?

В лунном свете на глазах Морин блеснули слезы.

— Нету маленькой девочки.

Небоглазка задумалась:

— Значит, это Морин — маленькая девочка. Тогда где мама Морин?

Слезы катились, поблескивая.

— Нету мамы.

— Недвижней недвижного? — уточнила Небоглазка.

— Недвижней недвижного. Недвижней недвижного.

Перепончатые ладошки гладили Морин по щекам, утирая слезы. Я взглянула на Яна. Мы закатили глаза — презрительно, а потом удивленно.

— Ты хорошая, — сказала Небоглазка. — Ты очень хорошая, Морин.

8

Мы вплывали в сонные видения и снова выплывали. Я чувствовала чудную речную качку, чудное кружение плота. В самой глубине сна я погрузилась в черноту Черной Грязи и лежала там с мамой и множеством святых. Я плыла с косяками рыб, с лягушками. Отталкивалась руками и ногами и слышала, как мама напевает мне, как до меня дотрагиваются ее ладони. Я влетала в разные комнаты с любопытными птичками и вылетала обратно в ночь, к своему гнезду. Растопыривала пальцы, как Небоглазка, и подставляла перепонки лучам солнца и луны. Чувствовала, как руки Уилсона Кэйрнса поддерживают меня, заставляют двигаться, шагать по столу под изумленными взглядами собравшихся вокруг детей. Чувствовала, как во мне бьется сердце, трепещет жизнью и любовью душа. Я слышала голос, шепчущий: Эрин! Эрин! Эрин! Я открыла глаза.

— Эрин! — тихо звал Ян.

— Что?

— Ничего. Просто подвигаться надо. И чтобы ты со мной.

— Да что с тобой, Ян?

— Пожалуйста, Эрин!

Мы выскользнули из комнаты и на цыпочках спустились по лестнице. Еще только рассвело. Солнце стояло низко на востоке. Мы прошли через бетонный двор и чугунные ворота на улицу. Воробьи носились в воздухе. Голуби и вороны копались на газонах, чайки кружили и кричали высоко в небе. Мы прошли мимо домишки с вытоптанным садиком и поцарапанной дверью. Пришли на пустырь. Солнце блестело на сводах самого большого моста. Глухой гул города нарастал вместе с разгорающимся днем. Город, его крыши, шпили, кривые улицы, крутые лестницы и запутанные переулки, кирпич, металл и камень. Его зубчатый силуэт. Далекие пустоши, чернеющие на востоке. Небо, которое делалось все светлее, светлее, светлее. Запах бензина, водорослей, моря, рыбы, гнили, цветов, пыли.