Изменить размер шрифта - +
 – Сиюминутное фиглярство и фальшивый блеск юношеских причуд способны затмить наши самые изысканные речи.

– Ну и что с того! – фыркнула Пигаль. – Теперь, когда ты убедилась, что можешь написать пьесу, тебе нет нужды делать следующую попытку.

Графиня намек поняла и, оставив надежды стать новой Афрой Бен, обратилась к журналистике. Она усердно строчила свои злые заметочки: пересказывала сплетни либо громила разных шарлатанов, или моды, или новые пьесы – и продавала всем, кто покупал.

Случилось так, что в тот день, когда сборщик долгов постучал в парадную дверь к леди Эшби де ла Зуш, у этой дамы как раз образовался перерыв в ангажементах, а средств не имелось практически никаких.

– Я купила это лекарство, потому что у меня начался приступ малярии, понимаете? – заорала она на судебного пристава, присланного аптекарем арестовать ее. – Он что, такой простак – думает, я могу заработать деньги во время болезни?

Один из приставов опустил на плечо ее светлости волосатую руку. Графиня руку сбросила.

– Когда я поправлюсь, тогда и смогу ему заплатить. Но в настоящий момент…

В этот момент четыре грубые руки подхватили ее и затолкали в повозку, направлявшуюся в долговую тюрьму Флит.

Где теперь графиня и обреталась.

Просидев в тюрьме сутки, графиня отнюдь не утратила присутствия духа и нисколько не смущалась окружающей обстановкой и компанией самого грязного и вонючего лондонского люда. Держалась она горделиво, уверенная в своем превосходстве: еще бы, ведь когда‑то она была любовницей короля!

Доброго старого, покойного старого Карла.

Для женщины ее возраста она сохранилась прекрасно. В конце концов, большинство ее сверстниц уже умерли. Одета она была элегантно, на ее наряд, сшитый по последней моде 1670 года, пошли лучшие ткани. Беда только в том, что на дворе стоял 1699 год.

– Вот средоточие человеческой жизни! – воскликнула она, оказавшись перед воротами тюрьмы и махнув пухлой ручкой смотрителю данного заведения. – Идеальная пища для писателя. – Она грациозно шагнула в калитку. – Дайте же мне испить этой атмосферы.

Она вдохнула зловонного воздуха, насыщенного запахами вонючего пота и грязной одежды, смердящего дыхания, вылетавшего из сотен ртов с гнилыми зубами, крысиных экскрементов и человеческих испражнений, влаги, гниения и мочи, а затем провела целую ночь без сна в надежде отыскать по‑настоящему пикантную новость, чтобы ускорить свое немедленное освобождение. Может, здесь окажется какой‑нибудь аристократ, отбывающий наказание за долги, или известный представитель духовенства, посаженный за пьянство или разврат.

Однако ей повезло даже больше.

При тюрьме имелась часовня, и часовня эта подчинялась совсем другим правилам, нежели остальные часовни и церкви Лондона. Все разрешенное законом время священники этой часовни венчали тех, кто по какой‑либо причине не мог ждать несколько томительных недель, которые требовались для получения разрешения на брак и оглашения. Первой счастливой парой этого утpa оказались женщина из низов и известный светский щеголь. Новость о тайном венчании такого рода принесет достаточно денег для освобождения.

Графиня возвысила голос, стараясь перекричать общий гвалт:

– «Жениха и невесту привели сюда любящие пошутить друзья. Вся компания была вдребезги пьяна, и можно с уверенностью сказать, что к обеду никто из них не вспомнит о событиях прошедшей ночи и сегодняшнего утра…»

Было еще рано, и у зарешеченного окошка, выходившего на улицу, царило оживление. Это отверстие – всего два фута на четыре, скорее напоминавшее щель и забранное крест‑накрест железными прутьями, – служило единственным источником света и единственной вытяжкой для гнилостной вони.

Узники, в основном оказавшиеся здесь за долги, шумели у крохотного окошка, ловили брошенные им монетки и с отчаянием во взоре выискивали на улице знакомые лица.

Быстрый переход