«Отец тебя наверняка уже потерял»,  – говорил двенадцатилетний Миракл, пытаясь добросить до реки скорлупки орехов, надранных в саду.

«С другом можно и потеряться»,  – беззаботно отвечал двенадцатилетний Уэрт, болтая ногами над высотой, тогда казавшейся им огромной.

– Имя семьи не посрамлено. – Не оглядываясь на других игроков, Герберт протянул кузену руку. – Айрес тоже тобой гордится.

В жесте, которым Миракл пожал его пальцы, читалась почти брезгливость:

– Я не уронил бы честь Тибелей.

«Мой брат  – грёбаный гений арены!»  – кричал пятнадцатилетний Уэрт, обнимаясь с кузеном в этой самой комнате после первого его турнира.

«А мой брат просто грёбаный гений!»  – кричал пятнадцатилетний Миракл, в счастливом экстазе и опьянении первой победы тоже напрочь забыв о манерах.

– Её Величество, стало быть, сомневалась? – заметил Миракл с усмешкой, чуть приподнявшей уголок узкого рта.

– У тебя бывали и неудачные годы, – откликнулся Герберт равнодушно. – Лично я никогда не сомневаюсь. «Победа превыше всего» – девиз Тибелей как никак.

Он вдруг подался вперёд – и, пока лица окружающих окрашивало удивление, крепко обнял брата. Впрочем, удивление это было приятным: никто не знал, почему кузены начали враждовать, но все присутствующие считали, что эту вражду следует прекратить.

– В кармане найдёшь записку. От меня, – под одобрительные смешки игроков похлопав Миракла по спине, проговорил Герберт. Едва слышно, почти не разжимая губ, так, чтобы его расслышал только брат. – Прочтёшь, когда за тобой никто не будет следить. Она сгорит через час.

Резко отстранившись, напоследок снова поздравил всех – и оставил чемпионов наедине с трофеем, предлагая кузену провожать непонимающим взглядом его спину. Так же, как когда то наследник престола провожал взглядом его самого.

«Ненавижу тебя»,  – выплёвывал через плечо шестнадцатилетний Миракл вместо прощания.

«Не позволяй Айрес так поступить с нами,  – молил шестнадцатилетний Уэрт, глядя ему вслед. – Пожалуйста. У меня нет никого, кроме тебя».

Поднявшись по той же служебной лестнице, вскоре Герберт уже спускался по крыльцу главного входа Арены. Оказавшись на людной площади, за пределами охранных чар, беспрепятственно переместился домой: в сад, на хорошо знакомую дорогу по ту сторону надёжно запертых ворот.

В сад, где обнаружилось бы нечто крайне интересное… переместись он буквально минутой раньше.

***

– Забавный фокус, – прокомментировал Мэт, когда сизые сумерки напоились бархатистыми звуками.

– Помолчи, будь добр, – процедила Ева, извлекая мелодию из пустоты.

– Да ладно тебе, златовласка. Не утруждай себя. Малыш разговорит его куда успешнее, так зачем…

– Помолчи! – Струны взвизгнули, срывая пение потусторонней виолончели в досадливое молчание. – Я пытаюсь сосредоточиться!

– Что ты хочешь сделать?

– Ты же вроде знаешь всё.

– Считай, иногда я прикрываю глаза на определённые вещи. Иначе было бы ужасно скучно.

– Тогда заткнись, будь добр, и смотри.

Ответа не последовало, и Ева с облегчением вывела первую ноту бессмертного Форе. Всё того же «Пробуждения»: жутко хотелось исполнить что то другое, но сейчас был неподходящий момент для экспериментов. Хотя мелодия, как утверждал «Трактат о музыкальных чарах», не важна – главное, что в неё вкладываешь, а в этот раз музыка не столько подчиняла, сколько просила довериться ей.

В любом случае Ева играла не для удовольствия. И что то внутри неё, если подумать, находило волшебную музыку до жути неестественной.