Кошмарное видение исчезло, растворилось, оставив его задыхаться, вцепившись руками в траву на берегу. Он повернулся на бок, свернулся калачиком – ему было очень плохо. Так, значит, все произошло здесь! Именно в этом месте она умерла! Здесь ее убили! Здесь!

Но... где же она сейчас?

Гарри шел туда, куда несли ноги, следуя вниз по течению реки. В том месте, где русло сужалось, он перешел через старый деревянный мостик и снова двинулся вдоль берега. Садовые ограды тянулись почти по самому краю берега, ему приходилось идти по узенькой заросшей тропинке между заборами и водой. Вскоре он пришел к тому месту, где берег был сильно подмыт и над водой навис выступ не более десяти футов шириной. Возле тихой заводи, в том месте, где один из заборов опасно наклонился в сторону реки, тропинка закончилась. Но Гарри знал, что дальше ему идти не нужно. Она лежала здесь.

То, что происходило дальше, показалось бы чрезвычайно странным любому, кто стал бы наблюдать за Гарри с другого берега реки. Он сел, свесив ноги над мутной водой неглубокой заводи, подпер рукой подбородок и стал пристально вглядываться в воду. Подойдя ближе, можно было увидеть еще более странную картину: из невидящих, немигающих глаз юноши ручьем катились слезы. Скатываясь с кончика носа, они падали в тихую воду заводи и смешивались с ней.

Впервые в своей сознательной жизни Тарри Киф встретился с матерью “лицом к лицу”, получил возможность поговорить с ней и прояснить наконец те ужасные сомнения, которые мучили его в снах и которые возникли под влиянием ее тревожных обращений к нему. Он смог наконец подтвердить подозрения, много лет не дававшие ему покоя. Пока они беседовали, он не переставая плакал. Поначалу это были слезы печали и в какой‑то мере радости, а затем слезы сожаления и разочарования, вызванные долгим ожиданием этой минуты, и, наконец, слезы безудержного гнева, когда он понял, что произошло на самом деле. В завершение Гарри рассказал матери о том, что собирается сделать.

Если бы в действительности в эту минуту на берегу мог оказаться наблюдатель, его глазам предстала бы поистине странная, удивительная картина. Когда Мэри Киф узнала о планах сына, она еще больше испугалась за него и, поведав ему о своих опасениях, заставила пообещать, что он не совершит никаких необдуманных поступков. Он не мог не внять ее мольбам и в знак согласия кивнул головой. Однако Мэри ему не поверила и продолжала звать его, когда он уже поднялся и пошел прочь. И вдруг на какой‑то момент – всего лишь на одну секунду – заводь словно содрогнулась до самого дна, вода зашевелилась, и от центра заводи пробежали волны. И снова гладь воды стала спокойной...

Гарри этого уже не видел – он перешел обратно через мостик и возвращался к тому месту, где все случилось много лет назад. Туда, где была убита его нежная, любящая мать.

Дойдя до зарослей особенно высокого тростника, он, убедившись, что никого нет рядом, разделся, оставшись в одних трусах, и подошел к краю воды. Через минуту он уже был в реке, глубоко нырнул и поплыл туда, где течение было наиболее быстрым. Дно великолепно просматривалось, и после двадцати минут ныряния и поисков среди камней он обнаружил то, что искал. Он лежал в нескольких дюймах от того места, где Гарри первоначально полагал его найти, скользкий и потускневший, – но это был тот самый перстень. Стоило Гарри потереть его, золото засверкало, а “кошачий глаз”, как и в старину, не мигая, холодно уставился на него. Гарри никогда не видел этого перстня, до того момента, как коснулся его пальцами, поднимая со дна, – во всяком случае не видел наяву, – но сразу же узнал его. Он был ему знаком. Его ничуть не удивило то, что он точно знал, где именно следует искать. Было бы гораздо более странно, если бы перстня там не оказалось.

На берегу он окончательно отчистил его и надел на указательный палец левой руки.