На той же неделе Розанов перед вечером зашел к Арапову. День был жаркий, и Арапов в одних панталонах валялся в своей спальне на клеенчатом диване.

Напротив его сидела Давыдовская в широчайшей холстинковой блузе, с волосами, зачесанными по-детски, сбоку, и курила свою неизменную трубку.

И хозяйка, и жилец были в духе и вели оживленную беседу. Давыдовская повторяла свой любимый рассказ, как один важный московский генерал приезжал к ней несколько раз в гости и по три графина холодной воды выпивал, да так ни с чем и отошел.

– Ну ты! Зачем ты сюда пришел? – смеясь, спросила Розанова штабс-капитанша.

Нужно заметить, что она всем мужчинам после самого непродолжительного знакомства говорила ты и звала их полуименем.

– А что? помешал, что ли, чему? – спросил Розанов.

– Да нечего тебе здесь делать: ты ведь женатый, – отвечала, смеясь, Давыдовская.

– Ничего, Прасковья Ивановна: он ведь уж три реки переехал, – примирительно заметил Арапов.

– О! В самом деле переехал! Ну так ты, Митька, теперь холостой, – садись, брат. Наш еси, воспляшем с нами.

– О чем дело-то? – спросил, садяся, доктор.

– Да вот про людей говорим, – отвечал Арапов.

– Ничего не понимаю, – отвечал доктор.

– О, толкушка бестолковая! Ты, Арапка, куда его по ночам водишь? – перебила хозяйка.

– Куда знаю, туда и вожу.

– Кто-то там без него к его жене ходит? – спросила Давыдовская, смеясь и подмаргивая Арапову.

Доктора неприятно кольнула эта наглая шутка: в нем шевельнулись и сожаление о жене, и оскорбленная гордость, и унизительное чувство ревности, пережившей любовь.

Дорого дал бы доктор, чтобы видеть в эту минуту горько досадившую ему жену и избавить ее от малейшей возможности подобного намека.

– Моя жена не таковская, – проговорил он, чтобы сказать что-нибудь и скрыть чувство едкой боли, произведенное в нем наглым намеком.

– А ты почем знаешь? Ребята, что ли, говорили? – смеясь, продолжала Давыдовская. – Нет, брат Митюша, люди говорят: кто верит жене в доме, а лошади в поле, тот дурак.

– Мало ли сколько глупостей говорят люди!

– Да, люди глупы…

Доктора совсем передернуло, но он сохранил все наружное спокойствие и, чтобы переменить разговор, сказал:

– Не пройдемтесь ли немножко, Арапов?

– Пожалуй, – отвечал корректор и стал одеваться.

Давыдовская вышла, размахивая трубкой, которая у нее неудачно закурилась с одной стороны.

Розанов с Араповым пошли за Лефортовский дворец, в поле. Вечер стоял тихий, безоблачный, по мостовой от Сокольников изредка трещали дрожки, а то все было невозмутимо кругом.

Доктор лег на землю, Арапов последовал его примеру и, опустясь, запел из «Руслана»:

         Поле, поле! Кто тебя усеял мертвыми костями?

– Какая у вас всегда мрачная фантазия, Арапов, – заметил сквозь зубы доктор.

– Каково, батюшка, на сердце, такова и песня.

– Да что у вас такое на сердце?

– Горе людское, неправда человеческая – вот что! Проклят человек, который спокойно смотрит на все, что происходит вокруг нас в наше время.