Белоярцев и Завулонов вполголоса попробовали подтянуть refrain.[41 - припев (франц.).]

Ярошиньский сыграл маленькую вариацийку и продолжал:

         Terazniejsze chlopcy,

         То со wietrzne mlyny,

         Lataja od jednei

         Do drugiej dziewczyny.

         О la! о la!

         Do drugiej dziewczyny.[42 - Нынешние хлопцы,Как ветряные мельницы,Летают от однойДо другой девчины.О ля! о ля!До другой девчины. (польск.)]

Белоярцев и Завулонов хватили:

         О ля! о ля!

         До другой девчины.

Песенка пропета.

Ярошиньский заиграл другую и запел:

         Wypil Kuba,

         Do Jakoba,

         Pawel do Michala

         Cupu, lupy,

         Lupu, cupu,

         Kompanja cala.[43 - Выпил КубаЗа здоровье Якова,Павел за Михаила.Цупу, лупу,Лупу, цупу,Вот и целая компания. (польск.)]

– Нуте, российскую, – попросил Ярошиньский.

Белоярцев взял гитару и заиграл «Ночь осеннюю».

Спели хором.

– Вот еще, як это поется: «Ты помнишь ли, товарищ славы бранной!» – спросил Ярошиньский.

– Э, нет, черт с ними, эти патриотические гимны! – возразил опьяневший Бычков и запел, пародируя известную арию из оперы Глинки:

         Славься, свобода и честный наш труд!

– О, сильные эти российские спевы! Поментаю, як их поют на Волге, – проговорил Ярошиньский.

Гитара заныла, застонала в руках Белоярцева каким-то широким, разметистым стоном, а Завулонов, зажав рукою ухо, запел:

         Эх, что ж вы, ребята, призауныли;

         Иль у вас, ребята, денег нету?

Арапов и Бычков были вне себя от восторга.

Арапов мычал, а Бычков выбивал такт и при последних стихах запел вразлад:

         Разводите, братцы, огонь пожарчее,

         Кладите в огонь вы мого дядю с теткой.

         Тут-то дядя скажет: «денег много»;

         А тетушка скажет: «сметы нету».

У Бычкова даже рот до ушей растянулся от удовольствия, возбужденного словами песни. Выражение его рыжей физиономии до отвращения верно напоминало морду борзой собаки, лижущей в окровавленные уста молодую лань, загнанную и загрызенную ради бесчеловечной человеческой потехи.

Русская публика становилась очень пьяна: хозяин и Ярошиньский пили мало; Слабодзиньский пил, но молчал, а Розанов почти ничего не пил.