– Я этого более не буду делать, – отвечал, поднимаясь и берясь за шляпу, Розанов. – Но я тоже хотел бы заплатить вам, Лизавета Егоровна, за вашу откровенность откровенностью же. Вы мне наговорили много о моем эгоизме и равнодушии к ближним; позвольте же и мне указать вам на маленькое пятнышко в вашей гуманности, пятнышко, которое тоже очень давно заставляет меня сомневаться в этой гуманности.

– Какое пышное словоизвержение, – пропищала Бертольди.

Калистратова встала и начала надевать шляпку.

– Вы когда-нибудь останавливались в ваших размышлениях над положением человека, который весь одна любовь к вам?

– Это вы о ком говорите?

– Я говорю о Помаде.

– Что это такое? что такое о Помаде?

– Я говорю о Помаде, которого вы губите, вместо того чтобы быть ему полезною.

– Как вы смеете мне говорить это!

– Смею-с, смею, Лизавета Егоровна, потому что вы поступаете с ним жестоко, бесчеловечно, гадко. Вы ничего, таки ровно ничего для него не сделали; скажу еще раз: вы его погубили.

– Дмитрий Петрович!

– Ничего-с, положено быть откровенными. Помада…

– Помада никогда ничего не делал всю свою жизнь.

– Ну, как это сказать: было же время, что он учился и отлично учился, а это он уж после опустился и ошалел.

– Не я, надеюсь, в этом виновата.

– В этом не вы виноваты, а в том, что он совсем потерял голову теперь, – виноваты вы. Вы видели, что он влюбляется в вас, и держали его возле себя, позволяли ему еще более и более к вам привязываться. Я вас и в этом еще строго не осуждаю: этому способствовали и обстоятельства и его привязчивая натура; но вы должны были по крайней мере оценить эту преданность, а вы ее не оценили: вы только могли употребить его привязанность в его пользу, пробудить в нем вашим влиянием деятельность, гордость, энергию, – вы этого не сделали. Вы могли не любить его, если он вам не нравится, но вы должны были заплатить этому бедняку за все, что он вам отдал, самою теплою дружбою и вниманием. Он ведь не дурак, он даже, может быть, поумнее многих умников; он бы не полез на стену и удовольствовался бы вашей дружбой, он бы вас слушался, и вы бы могли сделать из него человека, а вы что из него делаете? За посудой его посылаете; гоняете к прачке и равнодушно смеетесь над тем, что он ничего не делает и живет как птица небесная, только для того, чтобы служить вам?

– Это говорит в вас злоба, – заметила Бертольди.

– Какая злоба?

– Хотите выйти отсюда героем, защитником угнетенных и обиженных.

– Отчего вы не говорили мне прежде? – спросила Лиза.

– Стеснялся; не хотел вас смущать; ждал, что вы сжалитесь над ним; а теперь, когда мы с вами расстаемся, я вам это высказываю.

– Потрудитесь, пожалуйста, уж образумить и вашего Помаду.

– Какой же он мой? Он более ваш, чем мой.

– А мне до него с этих пор нет дела: я попрошу его оставить меня и делать, что ему там нужно и полезно.

– Вот и прекрасно: этого только недоставало. Вот ваша и гуманность: с рук долой – и кончено.

– Да чего же вы, наконец, от меня хотите? – запальчиво крикнула Лиза.