— Руки у тебя прекрасные. Сегодня мне доставили новый инструмент “Болдуин”. Ты мне поиграешь, когда мы будем дома?

"Дома”, — подумала она. Еще одно слово, которое казалось ей странным. Еще одна мысль, к которой надо привыкнуть, но ведь и о доме Тимоти ей было трудно думать как о своем собственном. Апартаменты Роуи занимали весь десятый этаж и были полны французскими и английскими антикварными вещами XVIII века. Элизабет все еще оставалась где-то глубоко внутри все той же буржуазкой со Среднего Запада и поэтому буквально боялась прикоснуться к чему-нибудь.

Что будет? И чего бы она хотела?

Наступила полночь, когда она начала играть. Играть на новом рояле “Болдуин” было непривычно, она чувствовала себя скованной и попыталась приручить его с помощью музыки Гершвина, потом перешла на Шопена. На ней ловко сидела одна из старых рубашек Роуи, белая оксфордская рубашка с пристегивающимися концами воротника. Очень консервативная. Ничего другого она бы не надела.

Он провел ее назад в спальню. Она уже засыпала, когда он спросил шепотом, прижавшись губами к уху:

— Моя дорогая, ты говорила о наших отношениях Роду Сэмюэлсу?

Прижавшись к его плечу, она попыталась покачать головой.

— Нет, это слишком личное. Это не относится, ну, к моим.., к делам, связывающим меня с ним.

— Хорошо, — отозвался Роуи, — я не хочу делить тебя ни с кем. Ты моя, Элизабет, ты вся принадлежишь мне.

Ей казалось, она слышала его шепот о том, что он любит ее, и уснула, полная ощущения безопасности и того, что она не одинока, а принадлежит кому-то.

Хантер нажал кнопку своей панели личной линии связи, потом набрал хорошо ему известный номер.

Ему ответил скрипучий голос.

— Говорит Хантер. Доложите мне… Мужчина говорил очень долго. Когда он закончил, Кристиан в течение нескольких минут молчал. Ноги его упирались в тумбу письменного стола.

— Прекрасно, — сказал он наконец. — Продолжайте. Я позвоню вам во вторник.

Он мягко положил трубку на затейливо украшенный рычаг и откинулся на спинку стула, сомкнув руки на затылке.

Услышав тихий стук в дверь кабинета, Хантер нахмурился, но только на минуту.

— Кристиан?

— Минутку, Сьюзен, — откликнулся он. Яркая блондинка ждала в спальне, одетая только в очень дорогое шелковое неглиже персикового цвета, которое он сам купил для нее. Блондинкой она была, разумеется, крашеной, но последнее ее ничуть не волновало, кроме того, она носила зеленые контактные линзы.

С минуту он смотрел на нее и подумал — хороша! Только вот груди слишком большие. Он подошел к стереосистеме и поставил компакт-диск. Молчание комнаты нарушил Третий Брандербургский концерт Баха в исполнении Амстердамского оркестра барокко.

Он почувствовал, что начинает возбуждаться, и поцеловал Сьюзен.

— Не можем ли мы когда-нибудь послушать что-нибудь красивое? Ну, например, “Биттлз”, Кристиан? — спросила Сьюзен, прижимаясь к нему всем телом.

— Нет, не можем. Тебе же только двадцать один, Сьюзен. “Биттлз” были задолго до того, как ты выросла.

— Ну тогда “Босса”, — сказала она, улыбаясь и чувствуя, как его пальцы скользнули по внутренней стороне бедер.

— А как насчет “Тоннеля любви”?

Его пальцы задвигались. Она достигла вершины наслаждения в то время, когда звучало аллегро третьей части.

Ему предстояла еще одна сцена, еще одно соревнование по крику, не сулившее выигрыша никому. “Сколько перемен, — думал он, — моя жена стала чужой, неузнаваемой и непонятной”.