|
Именно там, на севере Дзержинский и ощутил страх, когда ушел в апрельский лес, увидел глыбы мертвого снега и не сразу понял тайный смысл тяжелого, устойчивого, постоянного гуда - началось таяние, невидное еще, но уже необратимое. Квициньский ловко передал ему прочитанные странички, спрятал в бушлате новые, быстро же человек привыкает к кандалам, нет ничего страшнее, когда такая привычка входит в плоть и кровь, тихо спросил: - Кто это пишет? - Москаль, - ответил Дзержинский, улыбнувшись. - Достоевский? - Радищев. - Я и не слыхал про такого. - Как тебе? - Интересно - задумчиво ответил Квициньский. - Но этот Радищев наверняка не чистый русский. - Это как? - споткнувшись даже, Дзержинский резко повернулся к спутнику и сразу же услышал окрик стражника: "Не переговариваться!" Пять минут ходили молча потом, понизив голос до едва слышного шепота, Дзержинский повторил: - Что значит "чистый" или "не чистый"!? Объясни. - В нем была или наша кровь, или немецкая. Ни один русский так горько не осудит своего правителя, пусть даже деспота. - Ты это серьезно? - Конечно. Разве ты сможешь написать плохо о поляке, даже если тот и не прав? Все-таки свой... - Тебя кто выдал охранке? - Провокатор, кто ж еще. - "Чистый" поляк? Или "не чистый"? Теперь дрогнул Квициньский, заторопился вослед Дзержинскому, чтобы стражник не заметил разговора: словно бы самому себе заметил. - Его били... Вынудили... Москали били, Юзеф... - Радищева вынуждали отказаться от написанного тоже москали. Он не отрекся. - Все равно, - упрямо возразил Квициньский. - Национальный вопрос - это та ось на которой созидается революция и борьба за свободу. Завтра на прогулку не выйду - везут на приговор. Если потом отволокут на эшафот странички передам нашим, они тебя найдут... ...В камере Дзержинский вспомнил последние слова Марека никакого волнения только глаза блестят, словно у парня очень высокое давление крови, маменька рассказывала, что у папы бывали такие приступы румянец на скулах и блеск в глазах так то ж отец, а этому девятнадцать господи, пусть стоит на своем, только б не осудили к смерти... "...Поразительно, - думал Дзержинский, - какой изумительный дар предвидения. Радищев ошибся всего на двадцать лет. Формальный акт об отмене рабства случился именно тогда, когда он ждал его, понимая, что раньше ничто не может произойти в несчастной стране, задавленной самовластьем... Сколько же надо было положить жизней, да каких еще, чтобы власть хоть как-то задумалась - не о подданных даже, а о своей собственной судьбе. |
