|
- Мы их никогда не одолеем - сказал он, с трудом разлепив спекшиеся губы. - Это люди идеи, герои. А мы трусы Видим, куда нас тащит тупая бюрократия, и молчим... Герасимов достал из серванта бутылку "Смирновской", налил два фужера и, поднявшись, тихо произнес: - За упокой их души, Владимир Гаврилович. С Азефом, - после того, как тот отдал Герасимову столь богатый улов, - полковник встречался реже; двор был потрясен происшедшим, интриги против Столыпина прекратились, - так бывало, если царь по-настоящему пугался. - Александр Васильевич, - сказал Азеф во время очередного ужина на конспиративной квартире, - поручите, пожалуйста, вашим людям поглядеть за таможенниками еду отдыхать, видимо, в моей работе сейчас особой нужды нет, премьер на коне, да и вы в фаворе. - Все будет сделано Евгений Филиппович езжайте спокойно, но во избежание дурства - знаете, где живем, от случайности никто не гарантирован - часть золота переведите во французские бумаги, они вполне надежны. Потребуется всегда реализуете в живые франки. - Хорошо, - ответил Азеф. - Спасибо за совет. В случае чего я рядом с вами. Как думаете, на сколько времени Столыпин гарантирован от очередных перепадов настроений в Царском? - На полгода, - ответил Герасимов, поражаясь тому, что совершенно открыто он мог теперь говорить лишь с одним человеком в России, христопродавцем и негодяем, который гарантировал и ему самому, да и премьеру спокойствие и свободу рук, парадокс, бывало ли такое в истории человечества?! ВОТ ПОЧЕМУ РЕВОЛЮЦИЯ НЕМИНУЕМА! (II) С ежедневной пятнадцатиминутной прогулки Дзержинский вернулся в камеру, разгоряченный спором с Мареком Квициньским, боевиком Пилсудского, человеком необыкновенной храбрости, чистым в своих заблуждениях, резким до грубости, но по сути своей ребенком еще только-только исполнилось девятнадцать, ждал суда, понимая, что приговор будет однозначным. - Во всем виноваты москали, "Переплетчик", - повторял Марек, - только от них наши муки! Они жестоки, трусливы и жалки! Мы первыми начали девятьсот пятый год, мы поляки, гордая нация славов, нет такой другой в мире! - Русские начали пятый год, - возразил Дзержинский. - Мы поддержали. Не обманывай себя, Марек, не надо. Квициньский был неумолим, о величии поляков говорил с маниакальным упоением, как же страшен слепой национализм, думал Дзержинский; в который уже раз вспомнил Ленина, его "Национальную гордость великороссов", никогда не мог забыть, как однажды в Стокгольме, в перерыве между заседаниями съезда, Ленин чуть как-то сконфуженно даже заметил: - Знаете, Юзеф, я внимательно просматриваю западные газеты и не перестаю поражаться их дремучей некомпетентности. |
