Гален созерцал ее нежную красоту — от блеска медовых волос до шелковистой кожи, которую он не мог забыть, хотя она и была сейчас скрыта под грубым домотканым платьем. С самого начала их отношений именно она так самозабвенно побуждала его все к большей и большей близости, хотя он считал это неразумным. Она стремилась принести ему в дар свою невинность и соблазняла его, чтобы он принял этот дар, от которого ему, человеку чести, следовало бы отказаться. Но теперь она принадлежит ему. Возможно, она пожалеет об этом, когда узнает истину, но у него есть оправдание: он должен был поступить так, а не иначе, чтобы оба они могли пройти через сегодняшние испытания и обрести достойное будущее.

Решимость, полыхнувшая в зеленых глазах серебряным огнем, еще усилила воодушевление Амисии. Взгляд новобрачной не дрогнул, когда Гален распустил шнуровку у ворота своей тонкой зеленой туники и снял ее через голову, взлохматив при этом черные волосы и снова явив перед взором Амисии ошеломляющее зрелище сильного мужского торса. У Амисии перехватило дыхание, когда она увидела, как перекатываются под кожей бугры мышц. Отблеск слабого света от углей костра мелькнул в черных блестящих волосах, когда он резким движением стянул с ног сапоги. Только после того как он развязал ременные шнурки своих шоссов, Амисия дрогнула, и ее внимание перекинулось на растущую горку одежды. Вся прежняя бравада улетучилась, разъеденная сомнениями. Скованная внезапной робостью, она оставалась недвижимой.

Щадя ее нежную застенчивость, Гален не стал снимать шоссы. Лишь ослабив их завязки, он опустился на колени рядом с ней. Прижав ладони к ее щекам, он поднял лицо Амисии к своему, склонился к ней, легким поцелуем коснулся ее губ — и они открылись ему. Он принял дар и вернул его со сдержанной горячностью, тем самым еще подлив масла в огонь, занимающийся между ними. Все запреты перестали существовать, когда Амисия поднялась, и прижалась к нему так сильно, что не осталось ни малейшего просвета между ее телом и телом любимого. С восторгом осязая их нерасторжимое соединение, Гален провел руками вниз, по напряженному изгибу ее спины и плотно прижал ее бедра к себе, к своей жаждущей плоти. Его движение не устрашило Амисию; ее сжигало нетерпеливое стремление освободиться от преграды, состоящей из ее юбок и его свободно сидящих шоссов.

Гален поднял лицо в надежде, что прохладный воздух хоть немного остудит полыхающий в нем жар, и возмущенно попрекнул себя за чрезмерную поспешность. Он понял, что надо взять себя в руки, иначе наслаждение будет растрачено слишком скоро. Прошлой ночью Амисия завела его далеко за пределы разумного, и он не был уверен, что к моменту последней вспышки она достигла той же высоты изнеможения, как и он. А потом она ушла до его пробуждения. Сегодня он намеревался позаботиться, чтобы в пожирающий огонь страсти она окунулась на равную с ним глубину — и вместе с ним.

— Не торопись, любимая, не торопись, — мягко пророкотал он. — Пламя, которое медленнее разгорается, горит жарче, греет дольше.

Он слегка отстранился от нее, но его тихий низкий голос проникал в самую глубь ее существа, и дрожь пробежала по ее телу от головы до ног.

Гален упивался сознанием, что именно он вызывает в ней этот сладостный трепет, что она принадлежит ему по праву и никто другой не будет иметь над ней власти. Он — победитель, а барон с сынком — побежденные.

Удерживая свою пленницу, свой военный трофей одной лишь силой взгляда зеленых глаз, Гален провел пальцами по ее шее и подцепил шнурок у нее под подбородком. Она прикусила губу и замерла, а он, не теряя времени, ловко распустил шнуровку ее ворота и в первый раз порадовался, что на Амисии надето только это простое платье, а не многослойный наряд, какой полагается носить девушке ее круга. Он положил ладони на безупречный изгиб, где шея переходит в плечо, и большие пальцы его рук, которые сомкнулись во впадинке под подбородком, ощутили неистовое биение ее пульса, и улыбка Галена стала напряженной.