Дорвиль покачал головой и зажег сигарету.

– Послушайте,– говорит он, и дым от его сигареты смешивается с дымом моей трубки.– Прискорбно, конечно, и для Кристин, и для нас, что она покончила жизнь самоубийством, но это всего лишь печальное совпадение. Это доказывает лишь то, что она была ненормальной; и именно потому, что была с приветом, она и сожгла костюм Аньес. Но я отказываюсь верить, что все это имеет какое-то отношение к самой Аньес.

– В этом-то вся и загвоздка. Я не уверен, что она покончила с собой.

– Как вы сказали?

Он чуть не подавился.

– Вы же мне сами сказали, что… что она… на люстре…

– Да, но совсем не обязательно, чтобы она сама себя к ней подвесила. Это мог сделать кто-то другой, предварительно придушив ее.

Он не спрашивает меня, на чем я основываюсь, высказывая эту гипотезу. Он бормочет сквозь зубы:

– Повесилась или ее повесили, что это меняет? Это все равно может не иметь никакого отношения к Аньес и ее исчезновению. И даже если предположить, что ее убили… Эта девка, судя по той открытке, которую вы нашли в ее почтовом ящике, имела довольно специфических знакомых…

Он оставляет клочок ткани на краю стола и берет открытку, которую я только что выложил. Он вертит ее и так и эдак.

– Если я правильно понимаю, это какие-то проходимцы. От таких людей всего можно ожидать.

– Во всяком случае,– говорю я, забирая у него открытку и засовывая ее в карман,– Дакоста придется выпутываться из неприятной истории. Если полиция учует преступление, она не будет сидеть сложа руки. Есть риск, что на каком-нибудь повороте расследования всплывет имя Аньес. Тогда они обратятся к вашему приятелю, и вот тут-то ему придется несладко, когда они узнают, что он не заявил об исчезновении своей дочери. Если только он не навесит им какую-нибудь лапшу на уши. Ну, к примеру, что она отдыхает у родственников. Но если им во что бы то ни стало потребуется Аньес как свидетель, вы ведь представляете себе картину? А теперь есть шанс, что полиция никогда не обнаружит никакой связи между Аньес и Кристин. Возможно, именно с этой целью из ящиков вытряхнули их содержимое.

– Вам не кажется, что следовало бы ввести Дакоста в курс дела?

– Это было бы неплохо.

– Я ему сейчас же позвоню, скажу, что приеду. Вы поедете со мной?

– Нет, у меня дела в городе. Молодой человек, которого я отправил в первые ряды, по следам полиции, возможно, уже может мне что-то сообщить.

Дорвиль встает и направляется к телефону. Взявшись за трубку, он как будто передумывает и словно погружается в глубокие размышления.

– Черт возьми! – восклицает он.– И все же я продолжаю думать, что это всего лишь совпадение и не имеет никакого отношения к Аньес. Ну а если здесь есть какая-то связь, то что бы все это могло значить?

Он начинает мне действовать на нервы, разыгрывая деревенского дурачка.

– Не будьте ребенком,– говорю я.– Вы забыли о банкноте в десять тысяч франков?

– Нет, не забыл. Но я не вижу…

– Вы сегодня многого не видите. Придется купить очки. Эту бумажку у меня украли, опасаясь, как бы я не рассмотрел ее как следует, так как, по всей видимости, она могла сообщить нам какую-то важную информацию, не знаю, какую именно, но отличную от той, что была написана губной помадой. Но даже и в том виде, в каком мы ее видели, она позволяет нам сделать некоторые выводы. Я поясню. Дата выпуска этой ассигнации примерно совпадает со временем ареста ваших дружков в Алжире. Почему бы ей не быть одной из банкнот той пачки, которую передали предателю за его предательство, хорошенькой пачки совершенно новых купюр, только что сошедших с печатного станка Французского банка, почти специально для него, если можно так выразиться? Разумеется, со стороны его нанимателей это свинство, но некоторые секретные организации практикуют юмор такого рода.