– Честно сказать – что?

– Что за исчезновением Аньес, по вашим предположениям, скрывается алжирский предатель… которого вы хотите задержать.

Он пожимает плечами.

– Возможно. Но я не знал, согласитесь ли вы. В конце концов, это дело касается вас не так, как нас.

– Я бы все равно согласился заняться поисками Аньес, оставив вас затем самого разбираться с этим фруктом.

Он поджимает губы. Точь-в-точь пострел, захваченный с поличным и сразу растерявший весь свой гонор. Он хрипит:

– Гм… а сейчас? Вы будете продолжать… несмотря на отсутствие откровенности с моей стороны?

– Да.

– Вы это говорите таким тоном!

– Каким тоном?

– Не знаю. Странным тоном.

– Возможно.– Я усмехаюсь.– Так вы, значит, поразмыслили и пришли к выводу, что Аньес обнаружила что-то, имеющее отношение к алжирскому делу. Вы поделились своими соображениями с Дакоста?

– Ни с Дакоста, ни с Лорой. Лора…– Он пытается изобразить улыбку. Ему это не очень удается.– Мы с ней были хорошими друзьями. Даже больше того. Ну а теперь, вы понимаете…

Нет, я не понимаю, как это можно дуться друг на друга, после того как вместе спали, но знаю, что так бывает у многих расставшихся любовников. Я качаю головой. Дорвиль продолжает:

– Что же касается Дакоста, то не будет неправдой сказать, что он совершенно отупел и был в полнейшей растерянности. Зачем было усугублять его смятение?

– Да. И потом, наверное, вы не были так уж уверены в его невиновности?

– О! Послушайте!

Подразумевается: «Вам решительно доставляет удовольствие все усложнять и понимать превратно».

– Да, я знаю,– говорю я.– Дакоста – жертва судьбы… и уличных пробок. Что не помешало вам ответить мне «нет» прошлой ночью на мои вопрос о том, не он ли продал своих товарищей. Вы даже встали на его защиту, хотя вам и было несколько не по себе.

– А как же иначе? – вздыхает он.– Бывают минуты, когда я сам не знаю, что и думать… Нет,-добавляет он, энергично встряхнув головой.– У меня, конечно, имелись подозрения, как и у всех, но они совершенно необоснованны… Конечно…– его энергия потихоньку убывает,– конечно, его поведение дает повод для подозрений…

– О да! Его дочь исчезает, он не обращается в полицию, у него такой вид, будто ему наплевать. Это уже немало для заочно или просто осужденного. Нормальный отец должен был бы вести себя иначе. Есть отчего зародиться любопытным мыслишкам в таком профессионально подозрительном мозгу, как мой. И одна из этих мыслишек заключается в том, что Аньес – не его дочь, вот почему ее судьба ему безразлична, хоть он и не слишком афиширует это.

– Не его дочь?

– Не сильно-то она на него похожа внешне.

– Это ни о чем не говорит.

– Пусть так. Но я бы предпочел, чтобы она была не так красива и чуть больше походила на Дакоста. Может, его жена заимела ее от другого?

– Ничего не могу вам на это сказать.– Он резко обрывает разговор.– А другие мысли?

– Из других только одна. Основанная на виновности Дакоста в алжирском деле. Аньес узнала о том, что тем предателем является Дакоста, благодаря купюре в десять тысяч франков, которую он ей по оплошности дал на карманные расходы. Испытывая отвращение, она покончила с собой, отправив ему напоследок или попросив кого-нибудь отправить ему эту купюру в качестве объяснения, последнего «прости», символа тридцати сребреников Иуды.

– Бог мой, старина! – восклицает Дорвиль.