О Рите он и вовсе не думал. Он думал о письме Генеральному, на которое до сих пор не было ответа. Виктор Михайлович старался представить себе Вадима Сергеевича в рабочем кабинете. Вот ему подали письмо, отправленное заказной авиапочтой, вот он неторопливо вскрывает конверт в цветной рамке, вот прочитал начало и усмехнулся… Летчик просто-таки видел, как медленно приподнялись седоватые брови Вадима Сергеевича, когда он добрался до главного…

— Я замерзла, — сказала Рита и жалобно поглядела на летчика.

— Извини, пожалуйста, задумался. В ресторан хочешь? Она ничего не ответила, но сразу же поднялась со скамейки и поправила юбку.

В ресторане было тепло, накурено и довольно душно. Почти все столики оказались занятыми. Летчик остановился около буфетной стойки и с минуту разглядывал зал. Мимо пробегал официант, молоденький мальчишка с наглыми черными усиками.

— Эй, усы, — рявкнул совсем не своим, а каким-то противным, начальственным голосом летчик. И официант будто к полу приклеился. Повернувшись на каблуках, старательно улыбаясь, официант тут же засеменил к Хабарову. — Слушаюсь!

— Метрдотеля, живо!

— Сию минуту, — поклонился официант и тут же исчез.

Откуда-то из-за портьеры выплыл дородный накрахмаленный немолодой мужчина. Оценивающе взглянул на Хабарова и едва заметно склонил седеющую голову:

— Чем могу служить?

Летчик протянул ему руку. И Рита сразу поняла: рука протянута вовсе не для пожатия.

— Дама, — сказал Виктор Михайлович своим нормальным человеческим голосом, — замерзла. Мы хотим согреться и поужинать. Пожалуйста, организуйте отдельный столик около окна и накормите по своему усмотрению.

Метрдотель понимающе, с достоинством покивал крупной серебристой головой, рассеченной идеально ровным пробором. Он успел сказать официанту: «Столик» и деловито осведомился:

— Осетринка, ростбиф устроят? Горячее тоже прикажете? Пить будете коньячок, вино?

— Осетринка — это хорошо, коньячок — обязательно. Остальное на ваше усмотрение, — сказал летчик и, протягивая метрдотелю тридцать рублей, добавил: — А это, будьте любезны, передайте музыкантам, пусть пока отдохнут.

— Слушаюсь, — еще раз кивнул метрдотель и медленно поплыл к оркестру.

Рита подумала: «Сколько ж он ему первый раз дал?»

Оркестр умолк. И сразу в зал донесся громоподобный рев двигателей. Очередной рейсовый корабль пошел на взлет…

За ужином Виктор Михайлович оживился. Рассказывал Рите какую-то забавную чепуху, немного подтрунивал над девушкой, с лица его исчезло задумчивое напряжение.

Допили бутылку коньяка, Хабаров большую, Рита меньшую долю. Виктор Михайлович спросил:

— Ну, как, Рита, согрелась?

— Жарко! Скажите… — Но она не успела задать вопрос. К столику подошел высоченный, громоздкий человек в кожаной куртке и, прищурив глаз, будто целясь, спросил низким густым голосом:

— Если не ошибаюсь, Виктор Михайлович?

— Хобот!

Рита фыркнула. Грубое, будто наспех вытесанное топором лицо человека было оснащено длиннейшим носом, и маленькие добрые глазки тоже были удивительно похожи на слоновьи…

— Для чего же так беспощадно? При даме… Летчик вскочил со стула, обнял громадину мужчину. Потом коротко представил его Рите:

— Мой друг, «покоритель» Арктики и Антарктиды — Сергей Канаки.

— Рита, — сказала девушка и почему-то спросила: — Простите, пожалуйста, вы грек?

— Грек? Да, из греков, а что?

Рита смутилась, но мужчины, кажется, уже начисто забыли о ее присутствии.