— Так что же делать?

— Есть у меня одна мысль. Что, если кто-нибудь из служащих «Джигита» скажет, что слышал угрозы Себастьяна в адрес Навахина?

— Я бы могла это сделать, но показания надо будет подтвердить под присягой, а врать, поклявшись Господом Богом, я не могу.

— Можно обойтись без присяги.

— Это как же?

— Я думаю, полиция пришлет в ресторан своего агента, который будет всех исподволь про Лауру и Дмитрия Сергеевича расспрашивать. А вы бы могли этому агенту про ссору месье Навахина с Себастьяном рассказать, будто вы эту ссору слышали. А коли вас к официальному допросу пригласят, вы можете все отрицать, и врать под присягой не придется.

Я подумала и решила, что ничего плохого не будет, если я все так, как месье Корнилов предлагает, сделаю.

— Ну что ж, — говорю, — согласна. Только как я узнаю, который из посетителей агент?

— А вы всем, кто про Навахина и Лару будет спрашивать, эту историю и рассказывайте, авось один из них и окажется агентом.

Так и случилось.

— А почему вы сказали, что Навахин ругался с Себастьяном по-испански? — спросил Кламар.

— Когда месье Корнилов ушел, стала я обдумывать, как мне правдоподобнее вашему агенту все рассказать, и придумала про мужской туалет и нашу уборную. Между ними действительно стенка тонкая и все слышно. А потом подумала, спросят меня, насчет чего они ссорились, что я отвечу? Если скажу — не слыхала, не поверят: слышно все прекрасно, и проверяется это легко. Тут-то мне в голову и пришло, что будто бы они по-испански говорили, и я их не поняла.

— Как замечательно, что это вам пришло в голову, мадемуазель Вербицкая, — сказал Рош. — Про то, что вами ГПУ интересуется, вы Корнилову сегодня сообщили?

— Да. Как сторож ушел, — в голосе Ольги Аркадьевны послышались нотки презрения, — я сразу к Ивану Алексеевичу побежала. Он сказал, чтобы я не боялась, что он все уладит и что ему надо срочно уйти, чтобы все устроить. Устроил…

Графиня опять разрыдалась.

Глава 13

За некоторое время до описываемых событий Осип Григорьевич встретился с гепеушником, энкаведешником, или гэрэушником, в общем, с человеком, от которого зависела судьба его матери.

— Я абсолютно не понимаю, зачем вам эта информация, — сказал гепеушник, — но обязательно узнаю.

На следующую встречу представитель СССР принес заверенную нотариусом копию аттестата зрелости Дмитрия Сергеевича Навахина из Третьей московской гимназии, из которой следовало, что учился Митя Навахин через пень-колоду, пару раз оставался на второй год, именно из-за неудовлетворительных оценок по французскому и немецкому.

— Однокашники говорят, что языки ему совершенно не давались. — доложил энкавэдешник. — Работавшие в банке французы также утверждают, что очень плохо понимали своего патрона. Жена говорит, что Дмитрий Сергеевич мог свободно изъясняться по-русски, с трудом — на языке страны пребывания, а другими языками не владел.

— Замечательно! — воскликнул Осип Григорьевич. — Теперь давайте подумаем, откуда я об этом узнал.

Редакция «Последних новостей» помещалась в центре Парижа, на рю Тюрбиго, 26, во втором этаже, и занимала хоть и многокомнатное, но весьма непрезентабельное помещение. В первом этаже дома находилось грязноватое бистро под названием Дюпон («Сhez Dupont tout est bon»), куда сотрудники газеты спускались перекусить и выпить кофе или пива.

В жаркий августовский день в полупустую комнату помощника главного редактора вошел один из постоянных авторов газеты — писатель и поэт Коловратов.