Оба тяжело дышали и смотрели друг на друга.

— Прошу прощения, мадемуазель, — сказал спаситель.

Он поднялся, помог подняться графине.

— Разрешите представиться, мадемуазель, — граф д’Эврэ.

Потом стал отряхивать свой плащ, увидел на нем огромную дыру и прекратил это занятие.

— Чертова служба, второй плащ на помойку!

Рассказывала Ольга Аркадьевна долго, потому что рассказ периодически прерывался рыданиями.

— Да не дружила я с ним, он из клиентов. Месье Корнилов — шофер, а они — эмигрантская элита, всегда при деньгах, и скупостью не отличаются. Как-то сидим мы с ним вдвоем за столиком, ликер пьем, болтаем, и он, как бы между прочим, говорит:

— Жалко вам Лару, Ольга Аркадьевна?

— Жалко, конечно, — отвечаю.

— И мне жалко, а особенно я о том жалею, что она до сих пор не отомщена, что убийца ее на свободе разгуливает.

— Не очень-то полиция его ищет, — говорю. — К нам один явился, порасспрашивал, ушел и больше не появлялся.

— Это я про вас ему говорила, месье комиссар, — обратилась графиня к д’Эврэ, — я же не знала тогда, как вы расследование ведете, сколько сил прилагаете, чтобы преступника сыскать.

— Я не комиссар, я инспектор, — смутился д’Эврэ. — Прошу вас, рассказывайте по существу, не отвлекайтесь.

— Прошу прощения, я в полицейских регалиях не разбираюсь. Так вот, ушел, говорю, месье инспектор, а второй раз полиция явилась только тогда, когда про связь Ларочки с месье Навахиным узнали, стало быть, убийство простой девушки мало полицию интересовало.

А шофер мне говорит:

— Так он потому он в первый раз и ушел, что никто из вас ему про дружбу месье Навахина с Ларой не рассказал.

— Кстати, а действительно, почему вы об этом факте ничего месье д’Эврэ не сказали в его первый визит? Может быть, он не спрашивал? — поинтересовался Рош.

— Спрашивал, но видите ли… Мы подумали, что незачем — месье Навахина же убили раньше Ларочки, стало быть, он ее убийцей быть не мог, а способствовать тому, чтобы ее имя трепали в газетах, нам не хотелось. Вот мы с Верой и промолчали. Дуры. Но потом же мы про Дмитрия Сергеевича рассказали, когда вы, господа, второй раз явились. Ах, если бы я тогда знала, что за человек месье д’Эврэ, я бы ему сразу всю душу открыла.

Она так посмотрела на инспектора, что тот покраснел.

— Прошу вас, мадемуазель, продолжайте, — нетерпеливо сказал Рош.

— Простите. Так вот. Упрекнул меня шофер, а потом и говорит:

— Да я и сам хорош. Есть у меня предположения, кто мог Навахина убить, а в полицию не сообщаю.

— Почему же? — удивилась я.

— Словом связан. Понимаете, есть у меня знакомец один, который слышал, как месье Навахин крепко ссорился с одним человеком. И обещал этот человек Навахина прирезать. А я этого человека знаю, да и вам он знаком.

— Боже мой! Кто это?

— Вы же месье Себастьяна, испанца, изволите знать? Того, что вербует господ офицеров на службу к генералу Франко? Так это он.

— Этот мог! Он бешеный. Как-то Василий, официант наш, нечаянно на него водку пролил, так Себастьян его чуть не убил, едва оттащили.

— Вот-вот. Он к тому же и морфинист, а такому человека зарезать — как нам с вами чашку кофе выпить.

— О нем надо непременно сообщить!

— Дело в том, что человек, который мне про эту ссору рассказал, в прошлом году высылался из Франции, и сейчас в Париже нелегально.