– И кто же это мог быть?

– Я уже сказал: не знаю. Да это и не важно. Его присутствие там было напоминанием. По крайней мере, мне так кажется.

– Напоминанием о чем? Не принуждайте меня клещами вытягивать из вас ответы.

– Вероятно, Луизины контакты каким‑то образом смекнули, что я подозреваю ее. Может, она сама сказала, что я понял, как обстоит дело. Я и раньше иной раз чувствовал, что за мной наблюдают. Но не настолько явно, как тогда в Юрсхольме.

– То есть вы полагаете, за вами ходил «хвост»?

– Не постоянно. Но иногда я замечал, что за мной по пятам кто‑то идет.

– И долго так продолжалось?

– Не знаю. Может, и долго, только я не замечал. Может, годами.

– Давайте перейдем с террасы в комнату без окон, – продолжал Валландер. – Вы предложили уединиться, хотели поговорить со мной. Но я пока так и не знаю, почему вы избрали меня исповедником.

– Я ничего не планировал заранее, действовал по наитию. Сам иной раз удивляюсь собственным внезапным решениям. Наверно, и с вами так же? Банкет был мне не по нутру. Мне сравнялось семьдесят пять, и я устроил праздник, которого вовсе не желал. И меня, можно сказать, охватила паника.

– Позднее я думал, что в вашем рассказе скрывалось некое послание. Я правильно предположил?

– Нет. Я попросту хотел рассказать. Ну и, возможно, прикинуть, рискну ли я впоследствии доверить вам мой секрет насчет того, что, по всей вероятности, женат на изменнице родины.

– Вам что же, было больше не с кем поговорить? Например, со Стеном Нурдландером? С лучшим другом?

– Я со стыда сгорал при одной мысли о том, чтобы поделиться с ним моей бедой.

– А со Стивеном Аткинсом? О дочери‑то вы ему рассказали.

– Спьяну. Мы выпили прорву виски. И после я жалел, что сказал ему. Думал, он забыл. Выходит, не забыл, как я теперь понимаю.

– Он полагал, мне о ней известно.

– Что мои друзья говорят о моем исчезновении?

– Они встревожены. Потрясены. И в тот день, когда поймут, что вы прятались, будут изрядно возмущены. Подозреваю, что вы их потеряете. И это подводит меня к вопросу, почему вы исчезли.

– Я почуял угрозу. Тот человек у ограды был как бы прологом. Внезапно я начал замечать слежку повсюду, куда бы ни пошел. Раньше такого не бывало. Начались странные телефонные звонки. Они словно бы всегда знали, где я нахожусь. Однажды в Морском музее ко мне подошел служитель и сказал, что меня просят к телефону. Какой‑то человек, говоривший на ломаном шведском, предостерегал меня. От чего – он не упомянул, сказал только, что мне надо соблюдать осторожность. В общем, обстановка становилась невыносимой. Никогда раньше я не испытывал подобного ужаса. Еще немного – и пошел бы в полицию, заявил на Луизу. Подумывал, не послать ли анонимное письмо. И в конце концов не выдержал. Договорился об аренде охотничьего домика. Эскиль приехал в Стокгольм и подхватил меня во время утренней прогулки, когда я находился возле стадиона. Потом я все время сидел здесь, если не считать поездки в Копенгаген.

– Мне по‑прежнему совершенно непонятно, почему вы не поговорили с Луизой начистоту о своих подозрениях, которые явно уже превратились в уверенность. Как вы могли жить под одной крышей со шпионкой?

– На самом деле все не так. Я говорил с нею. Дважды. Первый раз – в тот год, когда погиб Улоф Пальме. Конечно, все это не имело касательства к его смерти. Но время было тревожное. Иногда я сидел с коллегами, пил кофе, вел разговоры о подозрениях, что среди нас орудует шпион. Жуткая ситуация – жевать булочку и рассуждать о вероятном шпионе, которым могла быть моя собственная жена.