Изменить размер шрифта - +
Второй во втором ряду – я, четвертый – Хокан. Класа Хурнвига с нами в тот раз не было.

Валландер придвинулся поближе, рассматривая снимок. Лица различить трудно. Стен Нурдландер рассказал, что фотографировались они в Карлскруне, перед выходом в дальнее плавание.

– Вообще‑то плавание отнюдь не сказочное. Из Карлскруны до Кваркена,[7] потом до Каликса и обратно. Ноябрь, холодище. Если память мне не изменяет, почти все время штормило. Постоянная качка, где бы мы ни находились, ведь Ботнический залив мелководен. На достаточно большую глубину погрузиться невозможно. Балтика – сущая лужа.

Стен Нурдландер жадно ел пирожное. Но как бы не интересовался его вкусом. Потом вдруг отложил вилку.

– Что все‑таки произошло? – спросил он.

– Едва ли я знаю больше, чем вы или Луиза.

Стен Нурдландер порывистым движением отодвинул чашку. Валландер заметил, что он такой же усталый, как Луиза. Еще один человек, которого мучает бессонница, подумалось ему.

– Вы знаете его лучше, чем другие, – сказал он. – По словам Луизы, вы очень близко дружили. А значит, ваши соображения насчет того, что могло случиться, чрезвычайно важны.

– Вы говорите точь‑в‑точь как полицейский, с которым я встречался на Бергсгатан.

– Так я и есть  полицейский!

Стен Нурдландер кивнул. Он был очень напряжен. На лице явственно читалась тревога.

– Почему вас не было на его семидесятипятилетии? – спросил Валландер.

– Моя сестра живет в Бергене, в Норвегии. У нее скоропостижно умер муж. Потребовалась моя помощь. К тому же я не любитель многолюдных приемов. Мы с Хоканом отметили по‑своему. Неделей раньше.

– Где же?

– Здесь. Кофе и пирожными.

Стен Нурдландер кивнул на форменную фуражку на стене:

– Это фуражка Хокана. Его подарок по случаю нашего маленького праздника.

– О чем вы говорили?

– О чем всегда, о событиях октября восемьдесят второго. Я служил тогда на эсминце «Халланд», который вскоре должны были снять с вооружения. Сейчас он стоит в Гётеборге на приколе как музейный корабль.

– Значит, вы служили стармехом не только на субмаринах?

– Начинал я на торпедном катере, потом служил на корвете, эсминце, подводной лодке, а под конец опять на эсминце. Мы стояли у западного побережья, когда в Балтийском море стали появляться подлодки. Около полудня второго октября командир Нюман объявил, что нам приказано полным ходом идти в Стокгольмские шхеры и находиться там на случай чрезвычайной ситуации.

– В течение тех бурных суток вы имели контакт с Хоканом?

– Да, он мне звонил.

– Домой или на корабль?

– На эсминец. Дома я тогда вообще не бывал. Все увольнительные отменили. Нас держали в повышенной боеготовности, вполне можно так сказать. Не надо забывать, в те прекрасные времена мобильные телефоны еще не стали достоянием всех и каждого. Матросы‑срочники, обслуживавшие коммутатор на эсминце, спускались вниз и сообщали о звонке. Чаще всего он звонил ночью, чтобы я мог говорить прямо из своей каюты.

– Почему?

– Наверно, ему не хотелось, чтобы кто‑нибудь слышал, о чем мы говорим.

Голос Стена Нурдландера звучал ворчливо и недовольно. И все это время он разминал вилкой остатки пирожного.

– Фактически с первого по пятнадцатое октября мы разговаривали каждую ночь. Вообще‑то я думаю, ему не разрешалось вести со мной такие разговоры. Но мы доверяли друг другу. Он чувствовал, сколь тяжела его ответственность. Глубинная бомба могла попасть в субмарину и потопить ее, вместо того чтобы принудить к всплытию.

Остатки пирожного на тарелке превратились в неаппетитную кашу.

Быстрый переход