Остатки пирожного на тарелке превратились в неаппетитную кашу. Стен Нурдландер отложил вилку и прикрыл тарелку бумажной салфеткой.

– В последнюю ночь он звонил мне трижды. Третий раз совсем поздно, вернее уже на рассвете.

– Вы по‑прежнему находились на эсминце?

– Мы стояли примерно в одной морской миле от Хорсфьердена. Дул ветер, однако не слишком крепкий. На борту была объявлена полная боеготовность. Офицеров, разумеется, информировали о происходящем, но рядовые члены экипажа знали только о боеготовности, а не о ее причинах.

– Вы действительно ожидали приказа о начале противолодочной операции?

– Мы же не знали, что предпримут русские, если мы заставим всплыть одну из их подлодок. Вдруг бы они попытались освободить ее? Их боевые корабли, находившиеся к северу от Готланда, не спеша направлялись к нам. Один из наших телеграфистов говорил, что никогда не слыхал такого интенсивного радиообмена между русскими, даже во время самых масштабных маневров у балтийского побережья. Они нервничали, и это понятно.

Стен Нурдландер умолк, так как вошла Мария, спросила, не желают ли они еще кофе. Оба поблагодарили и отказались.

– Давайте поговорим о самом важном, – сказал Валландер. – Как вы восприняли приказ, позволяющий пойманной подлодке уйти?

– Ясное дело, я не поверил своим ушам.

– А как вы об этом узнали?

– Нюман неожиданно получил приказ отойти к Ландсорту и ждать там. Разъяснений не последовало, а Нюман без нужды вопросов не задавал. Я был в машинном отделении, когда мне сообщили о телефонном звонке. Я побежал в каюту. Звонил Хокан. Спросил, один я или нет.

– Он всегда об этом спрашивал?

– Нет, только в тот день. Я сказал, что один. А он переспросил, подчеркнув, что это, мол, очень важно. Помню, я прямо‑таки разозлился. И вдруг понял, что он говорит не из оперативного штаба, а из телефона‑автомата.

– Как вы узнали? Он сам сказал?

– Я услышал, как он бросает в щель монеты. Телефон‑автомат находился в офицерской кают‑компании. Поскольку он не мог дольше чем на несколько минут покинуть центральный пост – разве что выйти в туалет, – он наверняка бежал туда бегом.

– Он так сказал?

Стен Нурдландер испытующе посмотрел на Валландера.

– Кто тут полицейский – вы или я? Я слышал, что он запыхался!

Валландер оставил вспышку без внимания. Только кивком попросил Нурдландера продолжать.

– Он нервничал, был, можно сказать, очень зол и испуган. Казалось, фитиль подпалили с обоих концов. Он кричал, что это измена и что он откажется выполнять приказ и бомбами так или иначе заставит подлодку всплыть. Потом монеты кончились. Будто обрезали магнитную ленту.

Валландер смотрел на него, ждал продолжения, которого не последовало.

– Не сильно ли сказано? Измена?

– А что же это, как не государственная измена?! Дали уйти субмарине, нарушившей наши границы.

– Кто был в ответе?

– Одно или несколько лиц в высшем руководстве крепко струхнули. Не желали, чтобы русская подлодка всплыла.

Вошел какой‑то мужчина с чашкой кофе в руках. Но Стен Нурдландер так решительно на него посмотрел, что он немедля ретировался, пошел искать себе столик в другом помещении.

– Кто это был, я не знаю. На вопрос «почему?» ответить, пожалуй, легче. Но опять‑таки на уровне домыслов. Чего не знаешь, того не знаешь.

– Иной раз необходимо поразмышлять вслух. Даже полицейским.

– Допустим, на борту той подлодки находилось нечто такое, чему отнюдь не следовало попадать в руки шведских властей.

– И что же это?

Стен Нурдландер понизил голос, не слишком, но достаточно, чтобы Валландер заметил.