Иттерберг пробормотал что‑то неразборчивое и грузно уселся в кресло. Кивнул на окно, где стояла кофеварка, но Валландер помотал головой.

– Мы целиком и полностью исходим из того, что было совершено насильственное преступление, – сказал Иттерберг. – Он отсутствует уже слишком долго. Вообще, история странная. Ни единой зацепки. Никто его не видел. На самом деле будто в воздухе растворился. В парке тьма народу, и никто ничего не заметил. Не сходятся концы с концами.

– Выходит, он отклонился от обычного маршрута и вообще в парке не был?

– Или по крайней мере что‑то случилось по дороге в парк. В любом случае опять‑таки странно, что никто ничего не видел. На Вальхаллавеген нельзя убить человека и остаться незамеченным. И затащить человека в машину тоже.

– А может быть, он все же скрылся добровольно?

– Поскольку никто не обратил на него внимания, такой вывод напрашивается. Но иных подтверждений тому опять же нет.

Валландер кивнул.

– Вы говорили, этим делом заинтересовалась Полиция безопасности. Они ничего не раскопали?

Иттерберг прищурясь посмотрел на Валландера и откинулся на спинку кресла.

– С каких пор Полиция безопасности в нашей стране оказывает разумную помощь? Они говорят, это чистая рутина, им положено интересоваться исчезновением высокого военного чина, пусть даже давно ушедшего в отставку.

Иттерберг налил себе чашку кофе. Валландер снова отрицательно мотнул головой.

– На своем семидесятипятилетии фон Энке выглядел встревоженным, – сказал он.

Иттерберг внушал ему доверие, поэтому он рассказал про эпизод на террасе, когда Хокан фон Энке явно испугался.

– Вдобавок, – заключил Валландер, – тем вечером у меня возникло впечатление, что он хотел мне довериться. Однако ничто в его словах не объясняло, почему он встревожен, как не было и ничего, что бы свидетельствовало об особой доверительности.

– Но он был испуган?

– По‑моему, да. Помню, я еще подумал, что командир подлодки вряд ли станет тревожиться из‑за воображаемых опасностей. Подводные плавания – достаточная страховка против этого.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – задумчиво проговорил Иттерберг.

Из коридора вдруг донесся возмущенный женский голос. Валландер разобрал, что женщина взбешена тем, что «ее допрашивает какой‑то паяц». И опять все стихло.

– И вот еще что, – сказал Валландер. – Я тщательно осмотрел его кабинет в квартире на Гревгатан. И мне показалось, кто‑то побывал там и подчистил его архив. Точнее сказать не могу. Но вы ведь знаете, как оно бывает. Обнаруживаешь некую систему в том, как человек хранит свои вещи, прежде всего документы, которые тянутся в кильватере за каждым из нас. Пена дней,  как говаривал один старый комиссар полиции. И вдруг эта система рушится. Возникают странные лакуны. Вдобавок идеальный порядок повсюду, кроме одного ящика, где все вперемешку.

– Что сказала жена?

– Что никто туда не заходил.

– Тогда, наверно, существуют только две возможности. Либо она сама подчистила архив по причине, о которой не хочет говорить. Может, просто‑напросто не желает выдавать свое любопытство, и только. Может, стыдится его, не знаю. Либо это сделал сам фон Энке.

Слушая Иттерберга, Валландер задумался. Что‑то ему следовало понять, какая‑то взаимосвязь на миг открылась и тотчас опять стерлась. Не сумел он ее ухватить, ускользнула.

– Давайте на минуточку вернемся к Полиции безопасности, – сказал Валландер. – Могут они что‑то на него иметь? Давнее подозрение, лежало‑лежало в пыльном ящике и вдруг снова стало интересным?

– Я тоже задал этот вопрос.