– А кто навещал Сигне в таких случаях? Ее мать?

Челльберг ответил не задумываясь, четко и холодно:

– Она никогда не приезжала. Я работаю в «Никласгордене» с девяносто четвертого. Она ни разу не навестила дочь. Сигне навещал только отец.

– Значит, Луиза никогда не приезжала повидать дочь?

– Никогда.

– Наверное, это странно?

Челльберг пожал плечами.

– Не обязательно. Для некоторых невыносимо видеть страдающих людей.

Валландер спрятал блокнот. Сумею ли я разобраться в записях? – мелькнуло в голове.

– Я бы хотел повидать ее, – сказал он. – Если, конечно, она не разволнуется.

– Забыл сказать, она и видит очень плохо. Люди для нее – размытые фигуры на сером фоне. По крайней мере, так полагают врачи.

– Стало быть, отца она узнавала по голосу?

– Да, вероятно. Судя по языку тела, вроде бы узнавала.

Валландер встал. Но Челльберг продолжал сидеть.

– Вы совершенно уверены, что хотите ее увидеть?

– Да. Уверен.

Он, конечно, покривил душой. Вообще‑то он хотел увидеть ее комнату.

Они вошли в стеклянные двери, которые бесшумно закрылись у них за спиной.

Челльберг открыл дверь комнаты в конце одного из коридоров. Помещение светлое, на полу синтетический ковер. Несколько стульев, книжный шкаф и кровать, на которой скорчившись лежала Сигне фон Энке.

– Оставьте нас наедине, – попросил Валландер. – Подождите в коридоре.

Когда Челльберг вышел, комиссар быстро огляделся. Зачем книжный шкаф человеку, который слеп и ничего не сознает?  Шагнул к кровати, посмотрел на Сигне. Светлые, коротко подстриженные волосы, лицом похожа на Ханса, своего брата. Глаза открыты, но взгляд пустой, устремленный в пространство. Дышит судорожно, словно каждый вздох причиняет боль. У Валландера перехватило горло. Отчего человек должен мучиться так, как она? Существовать и, по сути, никогда не приближаться к тому, что придаст жизни хотя бы иллюзорный отблеск смысла? Он смотрел на нее, но она, похоже, не осознавала его присутствия. Время не двигалось. Он находился в странном музее, где вынужден смотреть на замурованного человека. Девушка в башне, думал он. Замурованная в себе самой.

Валландер перевел взгляд на стул у окна. Здесь обычно сидел Хокан фон Энке, когда навещал Сигне.  Подошел к книжному шкафу, присел на корточки. Детские книжки, с картинками. Сигне фон Энке с самого начала остановилась в развитии, по‑прежнему была ребенком. Он тщательно перебрал содержимое шкафа, вынул книжки, убедился, что за ними ничего не спрятано.

Среди книжек про Бабара[10] обнаружилось то, что он искал. На сей раз не фотоальбом, да он и рассчитывал на другое. Хотя вообще‑то толком не знал, на что именно. Но в квартире на Гревгатан кой‑чего недоставало, тут он не сомневался. Либо там кто‑то побывал и изъял часть документов. Либо это сделал сам Хокан фон Энке. А где в таком случае он мог их спрятать? Если не в этой комнате? Словом, среди книжек про Бабара, которые Валландер тоже читал с маленькой Линдой, обнаружился большой черный скоросшиватель. Перехваченный двумя толстыми резинками. Он помедлил – может, открыть прямо здесь? – но быстро передумал, снял куртку, завернул скоросшиватель. Сигне по‑прежнему лежала неподвижно, с открытыми глазами.

Валландер отворил дверь. Челльберг ковырял пальцем сухую землю в цветочном горшке.

– Н‑да, печально, – сказал Валландер. – При одном взгляде на нее бросает в холодный пот.

Они вернулись в приемную.

– Несколько лет назад сюда приезжала одна девушка, студентка художественного училища, – сказал Челльберг.